Дмитрий Мейснер. «Миражи и действительность. Записки эмигранта»
Автор – выходец из дворянской помещичьей семьи (правда, либеральных взглядов), в юности воевал в Белой армии, эмигрировал, далее Галлиполи, Болгария, многие годы жил в Чехословакии, работал в эмигрантской организации Милюкова. В итоге перешел на советские взгляды. Книга издана в 1966 г. в издательстве АПН. Сейчас в моде другие эмигранты – в «полный рост» поучающие русских и призывающие народ к покаянию. Так что вряд ли эту книгу переиздадут в ближайшее время.
Купил книгу 9 мая на бук.развале на Лубянке.
Местами довольно интересно.

Вначале идут очень трогательные воспоминания о детстве в дворянской усадьбе.

Весной 1918 г. голод вынудил бывших помещиков вернуться в родное поместье. Уже в новом качестве, разумеется. Еще недавно жившие привольной и сытой жизнью помещики вынуждены вернуться в деревню, чтобы просто не умереть с голода.

Далее длинная цитата:

"...Решение это по многим психологическим мотивам было нелегким, но выхода тоже не было. Подтолкнул нас к этому шагу и приезд некоторых крестьян к нам, в Петроград. Дважды из нашего Хлопина приезжали к нам знакомые крестьяне, правда, из зажиточных, и привозили подарки. Пшено, хлеб и сало казались пищей богов, их притягательная сила была велика. Гости были ласковы и хотя в деревню прямо и не авали, но выражали много добрых чувств. В искренности гостей мог усомниться только тот, кто знал всю сложность тогдашней крестьянской манеры обхождения, столь глубоко не похожей на теперешнюю; всю, веками воспитанную осторожность и уклончивость русского сельчанина, особенно при общении с недавними обитателями помещичьей усадьбы.

Так или иначе было решено, что я поеду на разведку и выясню, найдется ли нам место в нашем старом гнезде. Я говорил только что о чисто житейских мотивах, заставивших нас искать пути в наш рязанский уголок. Но были, конечно, и другие мотивы, как у многих, кто очутился в том же положении, что и мы: тяга к родному насиженному углу, тяга к усадьбе, с которой иной раз помещичья семья была связана давностью в несколько столетий. Обрывать такие связи нелегко.

В 1918 году многие помещики потянулись обратно в свои насиженные гнезда, оставленные ими в первые месяцы Октябрьской революции во время похода крестьян на помещичьи усадьбы. Немалую роль сыграло в этом возвращении помещиков на короткий срок в усадьбы некоторое временное изменение в отношении зажиточной части крестьянства к помещикам, происшедшее в то время. Перемена эта была в какой-то степени в пользу помещиков. Летом и осенью 1917 года это были еще вековые социальные враги, часто обидчики, владетели той великой ценности, вокруг которой вращалась вся жизнь деревни,— земли; это были «господа», сила и власть которых, к великой радости подавляющего большинства крестьян, наконец, пошатнулась и рухнула. Летом 1918 года и позже, в 1919 году, то были уже ограниченные в правах бессильные одиночки, экономически почти нищие, а для наиболее зажиточных крестьян — для кулаков — даже возможные, как им казалось, союзники в борьбе с новым, сильным противником. Здесь, однако, необходимо уточнение. Тогда, далеко от фронтов гражданской войны, крестьяне приняли некоторых возвращающихся помещиков мягко — прежде всего потому, что уже переставали видеть в них землевладельцев. Когда же развернулось «белое движение» и возник вопрос о возврате земли помещикам, крестьянская масса поднялась в едином порыве, стала непримиримой без каких-либо компромиссов и до конца.
Только к концу вторых суток добрался я, наконец, до маленькой нашей станции, следовавшей по тогдашней Московско-Казанской железной дороге непосредственно за большой станцией Шнлово, расположенной на берегу Оки и известной всей округе своей осенней хлебной ярмаркой.
Вот они, эти унылые железнодорожные строения, выкрашенные в традиционную красную краску! Маленькая, скучная станция, прислонившаяся к небольшому лиственному лесу...

Я был взволнован предстоящей встречей с крестьянами, несколько месяцев назад расправившимся с нашим имением, и не мог точно себе представить, что именно увижу на месте нашей усадьбы. Приехал я к тому же в качестве просителя к тем же крестьянам...

Странно и непривычно было не увидеть, как обычно, на станции нашу белую тройку с отставным московским «лихачом» Николаем на козлах. Я знал, что нашей тройки для нас не существует, что путь в 15 верст от станции нужно впервые в жизни проделать пешком. Я понимал также, что идти прямо к остаткам нашей усадьбы нельзя, что идти туда в сущности не к кому...

Поэтому-то и направился я к другу нашей семьи, сельскому священнику, жившему от нашей усадьбы в трех верстах. Не забуду этой вынужденной прогулки в послеобеденные часы чудного дня в конце апреля, когда после столичной тягостной сутолоки душа и глаза наслаждались тишиной и прелестью деревня, грудь расширялась навстречу привольному ветру, гулявшему, как обычно, по нашим рязанским полям, ухо ловило первые песни жаворонка. В знакомых лесах береза первая облекалась в свой скромный девичий наряд, готовясь к скорому весеннему балу.

Наш священник встретил меня, как родного, и я всецело отдался прелести ужина, настоящего деревенского, с обязательной пшенной кашей с маслом, с копченым салом, ватрушками и обилием молока. После Петрограда это был рай земной.

В деревне новости всегда разносятся с большой быстротой. Вечером я ужинал у священника, а утром, часов в девять, когда я встал, ко мне уже пришли первые гости из Хлопина.

Нужно было, однако, и мне вложить персты в раны, и я отправился в усадьбу. Короткий путь, с раннего детства знакомый во всех мельчайших подробностях, показался мне длинным и трудным. Тяжело было сознавать, что сейчас войдешь в село, войдешь в совершенно новом и, в конце концов, жалком обличье.

У меня было также чувство большого беспокойства: я боялся натолкнуться на обиду.

К этому опасению было, казалось, тем больше оснований, что летом 1917 года нам пришлось пережить в деревне очень неприятное время.

Крестьянская молодежь при нашем появлении в селах или при встречах на дороге часто отпускала обидные и прямо оскорбительные замечания. Бывало, что при проезде через незнакомые или малознакомые деревни вдогонку летели камни, а раз вечером в лесу я подвергся форменному нападению, от которого пришлось спасаться вскачь, благо был верхом на быстрой лошади. Словом, шел я к нашей усадьбе с тяжелым сердцем и с не менее тяжелым сердцем вступил в Хлопино. Деревенских мы знали хорошо. Знали, кто беден, кто зажиточен, кто болен, кто здоров. Думаю, что немало крестьян побывало у нас на разных должностях, начиная от старосты и кончая маленьким подпаском. Мой отец годами вел с некоторыми крестьянами долгие разговоры на разные, в том числе и политические, темы, часто удивляясь одаренности и проницательности своих собеседников.
Словом, многие нити связывали деревню с усадьбой, и отношения между мелким помещиком и крестьянином, несмотря на лежащую между ними во многом пропасть, вопреки непримиримому противоречию классовых интересов были все же более тесными, чем то может подумать сторонний этому быту человек. В том нее положении, в котором я приближался к деревне и усадьбе, все это не упрощало, а психологически осложняло мое состояние.
Тогдашнее Хлопино — небольшая деревня, всего только одна улица. Никто не повернулся ко мне спиной, никто из молодежи или ребятишек, как то было прошлым летом, не обмолвился каким-либо грубым замечанием. С другой стороны, ни один человек не пересек улицу, не подошел ко мне ближе — поздороваться и поговорить. Большинство после приветствия издали скрывалось в избах или огородах.

Я шел медленно, но не останавливаясь перед знакомыми дворами. Около большой нарядной избы нашего бывшего старосты Анилина я уже издали увидел знакомую спину и кудрявый затылок. Однако Иван Васильевич тоже издали опознал путника. Очень искусно разыграл он сцену погони за старым боровом, с которым и скрылся на задах прилегающего к дому обширного двора.

Невольно я ускорял шаг. Нехорошо мне было! До усадьбы оставалась верста с небольшим. Сердце билось сильнее и сильнее. Вот дубовая роща, вот сад. Сквозь еще голые деревья видна красная крыша дома.

В этом доме я провел безвыездно свое детство от шести до двенадцати лет. Здесь я знал каждый изгиб кресел, в кабинете отца каждую книгу, в моей комнате я оставил минувшей осенью мою собственную библиотеку, не взяв в город ни одного томика. Этот дом, совсем небольшой и вовсе не богато, вернее почти бедно, обставленный, включал тысячи мелких вещей и вещичек, знакомых с детства...

Словом, я приближался в полном смысле к отчему дому, всю силу влияния которого на психику человека я узнал много позже,
когда наша усадьба стала во временном и пространственном смысле совсем далеким прошлым.

Комнаты дома были пусты, решительно ничего из утвари, ни одного предмета из мебели не осталось. Обои во многих местах порваны. Сырость, затхлость, на паркете лужи от растаявшего снега. В этом старом доме, построенном из векового дуба, в самые жестокие зимы, в самые сильные морозы и самые свирепые метели бывало всегда тепло и сухо.

В комнатах я не застал ни одной живой души, но я знал, что в людской избе, там где раньше жили работники, поселилось несколько семей беднейших хлопинских крестьян, а также переселившиеся из города рабочие, когда-то связанные с деревней, потом потерявшие с нею связь и теперь, может быть, через целое поколение вновь решившие крестьянствовать.

Я направился из дома к людской. Там, как я мог легко убедиться, меня ждали. Встретили на крылечке просто и почти приветливо. Я сказал, что мы голодаем в городе, что я приехал посмотреть, как тут живется и нельзя ли моим родителям и сестрам приехать сюда. Все это высказал в форме предположительной.

Мы сидели на крылечке и беседовали, когда на широком дворе усадьбы появились две фигуры — наш бывший староста Иван Анилин и его двоюродный брат, очень богатый, умный и чрезвычайно неприятный человек — Тарас Анилин, летом 1917 года державшийся с нами подчеркнуто грубо. Вместе подошли они к крыльцу и после первых ласковых приветствий Иван Васильевич дипломатично вступил в беседу с вселенными в людскую горожанами, а Тарас предложил мне пойти в фруктовый сад посмотреть, какое цветение и затем урожай обещают яблони и вишни. В этом деле он был в наших краях одним из знатоков, но в данном случае интересовали его, разумеется, не вишни.

Тарас кратко и ясно объяснил мне дело.
— Были мы дураки, думали пришло счастье. Пришло же несчастье. Разгромили вас, сам я громил (горький смешок), теперь разгромят нас! Рады бы многие ваше все, что в усадьбе взяли, назад вам вернуть, да боятся других. На деревне несколько солдат с фронта и несколько семей большевистских за коммуну стоят.

Тарас Анилин, высокий, худой, с необыкновенно эластичной походкой, с темными, немного страшными глазами (один зрачок у него был расширен и как бы мертв — в семье был сифилис), нагнулся ко мне и сказал со сдержанной, но жуткой ненавистью в голосе, с той самой ненавистью, с какой он говорил минувшим летом с моим отцом, стараясь его обидеть.
— Либо они нас, либо мы их. С коммуной нам без ножа не разойтись...

Впоследствии я видел немало непримиримых и страстных врагов коммунистов, но такого заряда прямой, жуткой ненависти, как та, что звучала из уст Тараса, человека вообще страстного, жестокого и с трудом останавливающегося перед препятствиями на споем пути, я, может быть, больше и не встречал. Потом только я понял, в чем дело: «Тарасы» считали себя бесспорными наследниками помещиков. Когда же они увидели, что это не так, что в лице коммуны вырастает новый, гораздо более опасный и для них — сельских богатеев — более страшный враг, а безошибочным социальным нюхом они это учуяли еще до того, как советская власть развернула полностью свою политику на селе, разочарование стало глубоким, а ненависть подлинной. Это была ненависть кулаков.

Я не обольщался насчет истинных мотивов моего собеседника, зная, что у Тараса — в молодости, как гласила молва, конокрада — не может быть никаких угрызений совести относительно чего бы то ни было; по я почувствовал у него действительную готовность помочь, конечно, так, чтобы на этом сейчас ничего не потерять, а в будущем, может быть, кое-что и выиграть.

Наш разговор прервал Иван Васильевич, очевидно, нашедший, что я уже достаточно времени провел с его двоюродным братом, и под каким-то предлогом кончивший свою беседу с людьми, которым он, наверное, изъяснялся в личной любви, как и в неуклонной верности советской власти. Тарас сейчас же распрощался, и я провел несколько часов в обществе Ивана, а потом и его жены, принесшей нам вкусную закуску.

Иван Анилин — умница, циник и скептик, оратор и политикан, а может быть, и политик но призванию, богатеи по социальному положению, близко знавший нашу семью и, вероятно, отлично разбиравшийся в характере каждого из нас,— говорил в сущности то же, что и Тарас.
Он звал нас приехать и уверял, что деревня охотно напишет приговор о том, что принимает в свой состав.

Программа дня, однако, далеко не была исчерпана: не успел уйти Анилин, как в сумерках стали приходить другие крестьяне, тоже по преимуществу зажиточные.

Однако всему бывает конец; кончился и мой первый день в бывшем нашем гнезде. Сильно я повзрослел за эти часы.

...Летом 1918 года наша семья перебралась в Хлопино. Я пробыл там до весны 1919 года.

Целый год, исполненный незабываемыми для меня впечатлениями и показавший мне жизнь с совершенно новой стороны, я прожил в деревне — и осенние вечера, и серые бесконечные дождливые осенние дни, и всю стужу той зимы, когда весь январь и февраль градусник ни одного дня не показывал меньше —20 градусов по Реомюру, и бурную весну, когда мы были в нашем углу отрезаны от всего мира.

Прожито было это время в полуразрушенном доме, в котором многие окна и двери были заколочены досками, при свете скудной, еле теплившейся лампы, в условиях неполноправности и суровой бедности, притом там, где мы, как нечто само собой разумеющееся, нмнвыкли быть хозяевами положения. Воистину на обломках старого мира..."

Продолжение следует