Дмитрий Мейснер. «Миражи и действительность. Записки эмигранта» (2)
начало
Типажи помещиков, их судьба во время революции в деревне.

"Не буду сейчас продолжать хронологически последовательный рассказ. Только несколько отрывочных зарисовок.

Декабрь 1918 года. Возвращаюсь в деревню к родителям из поездки в Петроград. Поезд наш опаздывает на целых восемь часов, приезжаю вместо 8 утра в 4 часа дня. Темнеет, тихо, мороз 21 градус. Нечего и думать идти домой пешком. Я же нарочно не уведомил своих о приезде: знаю, как трудно им достать лошадь, чтобы меня встретить. Как-нибудь сам доберусь этапами; на мне полушубок, на ногах валенки, на голове финская меховая шапка.

Решаю заночевать в доме нашего бывшего земского начальника. Сам Всеволод Васильевич Отасьев (звали его в округе, ввиду обилия детей и родственников, Всеволод Большое Гнездо) уже несколько лет как умер. Но я знаю, что в усадьбе Отасьевых живет старший сын покойного.

Усадьба от станции неполных три версты большаком да еще неполная верста в сторону, к усадьбе. Последний же этап дался не так легко.

Протоптанная стежка почти совсем засыпана свежей порошей, и я то и дело сбиваюсь с нее и проваливаюсь в снег. Но вот чернеет в парке огромный дом Отасьевых.

Когда-то в нашей округе род Отасьевых был знатен и богат, как мало какой другой. Эти «столбовые» русские дворяне обладали огромными земельными латифундиями. Дом, построенный в начале минувшего века, с его многочисленными комнатами, пристройками и службами представлялся мне в детстве почти дворцом. Громадный, серый, с длинной колоннадой, выходящей в сад, он всегда производил большое впечатление и вместе с запущенным парком казался самым романтическим местом на земном шаре. Я сказал, что Отасьевым принадлежали целые латифундии. Но великолепие это было уже в прошлом, притом довольно далеком. Скудел и беднел старый род. Со всех концов жег и сжигал свое богатство, физические и духовные силы своих новых поколений. Все излишества крепостных вельмож видел старый дом. Не только пз рязанской округи или из Москвы и Петербурга, но из Парижа и Риги, из Италии и Турции пробирались в его стены искатели, а больше искательницы легкой наживы, сытой и пьяной жизни.

Под конец своей жизни земский начальник В. В. Отасьев имел меньше десятин земли, чем было комнат в его разрушающемся доме. Службы усадьбы частью развалились, частью были проданы, то же случилось и с большинством движимости. В доме часто не было ни копейки денег. Это, однако, не мешало Отасьевым ежегодно 1 августа устраивать бал на всю округу. Занимались деньги у соседей, лавочники соседнего большого села чесали в затылках, но все же отпускали товар на большую сумму в кредит.

В молодом поколении Отасьевых ни один из многих братьев не окончил средней школы. Каждый по-своему был немного недорослем. Старший с помощью дяди-губернатора вышел в офицеры гусарского полка, потом заболел костным туберкулезом, ушел в отставку и получил в Крыму место управляющего имением Ореандой. После Октябрьской революции он потерял это место и теперь дожидался лучшей погоды в своем Родном.

Я подошел к дому, когда зимние сумерки переходили в непроглядную ночь. Весь громадный дом был совсем темен. Мне казалось, что к нему нет протоптанной в снегу дорожки: прямо по снегу добрался я до одного из балконов первого этажа. Окна в зале выбиты, некоторые забиты досками, в остальные беспрепятственно валит всю зиму снег. Целым сугробом белеет он в темном зале. Холодно стало на сердце. Нет, видимо, Николай Всеволодович покинул свой угол, может быть, пробрался на юг, в свой любимый Крым. Собираюсь покинуть отасьевское гнездо, как вдруг слышу окрик: «Кто там?» Вот и он, кого я ищу. В стареньком меховом пальто, в валенках и офицерской папахе, со своей обычной кавалерийской походкой вразвалку, с парализованной от туберкулеза рукой передо мной предстал хозяин.

Николай Всеволодович сильно мне обрадовался, потащил в комнатку у кухни, где он жил. Там было тепло, большая печь жарко натоплена, окна вставлены, кое-где заклеены газетной бумагой. Рядом в кухне жила совсем ветхая старушка-стряпуха. Комната являла собой редкое зрелище: сочетание нескольких дорогих вещей из красного и черного дерева, нескольких напудренных важных предков, смотрящих из золоченых рам,— эти вещи крестьяне оставили владельцам при разборе имущества Отасьевых—и страшной бедности, запущенности остальной мебели. В жалком пристанище рядом с анфиладой обширных покоев своих предков мой хозяин оставался все тем же приветливым и до конца радушным хозяином, как и эти предки его, устраивавшие умопомрачительные пиршества. Так же ласково и нежно просил он меня «погостить» у него денька два, тем более, что меня дома не ждут. Ловко орудуя одной рукой, он отрезал ломти черного хлеба, а потом не без хвастовства вытащил из какого-то подобия буфета бутылку молока.

— Это,— говорит,— мне Аксинья каждый день носит. Отказаться нельзя, плачет от обиды... Молодая баба. Сочная. Просто прелесть. Впрочем, вы еще молоды... Я же стар для нее.

Так и осталось для меня неясным, любила ли Аксинья, юная к сочная, стареющего отставного гусара — Николаю Всеволодовичу было ближе к сорока, чем к тридцати,— или же просто по-женски жалела.

Пока хозяин резал хлеб и накрывал на стол — поставил две подбитые тарелки и положил две ложки, его стряпуха притащила вам миску жидких щей и большой горшок пшенной каши.

С наслаждением свернули мы после еды козьи ножки из старой газетной бумаги, набили махоркой, и в облаках едкого дыма начались долгие, нервные, волнующие разговоры. Николай Всеволодович рассказывал, как приходится ему бороться за получаемый им паек, как хотели ему в нем отказать как бывшему офицеру. Как, с другой стороны, его как бывшего военного привлекают к опасным разговорам о необходимости восстаний и руководства ими.

— Черт с ними, и с мужиками, и с кулаками, и с восстаниями, никому не верю. Достать бы денег да удрать в Крым. Тут все равно скоро пропаду. Рука болит. Туберкулез развивается.

Потом я убедился, что он исполнил свое желание.

Лицом к лицу

Между имением Отасьевых и нашей усадьбой наиболее короткий путь шел лесом. В этом-то лесу и расположилось имение М. Ф. Терлиговой, давней приятельницы моих родителей. Личностью она была примечательной. Барыня и интеллигентка одновременно, уже самой своей внешностью она не была похожа на старую помещицу. Худенькая, необычайно подвижная старушка, остриженная бобриком, самовластная и умная, образованная и светская, она сделала из своего лесного имения как бы средоточие интеллигентской молодежи. Это были в основном ее родственники, оставившие уже деревню и живущие в Москве. Словом, городская интеллигенция, по своим политическим симпатиям частично примыкавшая к социал-демократам и эсерам, что среди молодежи помещичьих корней встречалось сравнительно редко.

Летом и на рождественские каникулы собиралась эта молодежь в гостеприимном доме Терлиговой. Велись литературные и политические диспуты, студенты пели революционные песни. В этом доме, все благосостояние которого было, разумеется, связано с сохранением существующего порядка вещей, я впервые услышал революционную песню «От Урала до Дуная нет глупее Николая».

У Терлиговой были свои странности. К ним относилось непременное желание, чтобы ее серебряный бобрик стриг мой отец. Это была целая процедура. Большое вольтеровское кресло подвигалось к самому окну, дело происходило всегда в зале. Гостья, не переставая шутить, усаживалась в него, мой отец надевал очки, мать вручала ему машинку, а мы из разных дверей подсматривали за церемонией.

Имением своим Терлигова управляла искусно, счет деньгам знала крепко и, к огорчению моих родителей — людей совсем иных в этом смысле, была немного скуповата. Крестьяне ее не любили за прижимистую политику, может быть, унаследованную от предков-откупщиков. Управляющий Марии Федоровны был среди нас, детей, близких ее усадьбе, известен под именем «дяденьки». Уже это наименование, которого и от своих внуков требовала Мария Федоровна, показывает, что управляющий пользовался особым почетом. Огромный, очень грузный мужчина в неизменной поддевке, он был очень ласков, как бы немного грустен и, вероятно, ленив. Любил он в летний день прохладу, тень и квас. Впрочем, хозяйка сама была всегда в курсе всех своих дел по имению.

Она была страстная любительница быстрой езды, ее тройка славилась в округе. Чуть ли не самым почитаемым человеком всего моего детства был кучер Терлиговой, Данила. Перед ним мы заискивали самым беззастенчивым образом, лишь бы добиться его внимания.

Данила не был просто кучером. Он был артистом, поэтом своего ремесла. Как и его барыня, он страстно любил лошадей и быструю, смелую езду. Присутствовать нри запряжке было для меня острым наслаждением. В тот момент, когда Данила кончал священнодействовать с упряжкой, мы разбегались в стороны, работники открывали широкие двери сарая, Данила с непостижимой быстротой вскакивал на козлы, и тройка неудержимо вырывалась на двор. Казалось, она несется, куда глаза глядят. Сейчас коляска будет разбита о ворота, о деревья аллеи. Но нет: Данила, маленький и сосредоточенный, в эти минуты железной рукой правит конями. Вихрем кружит тройка вокруг усадьбы, минуя чудом все опасности, и вот она уже осажена у крыльца дома. Стоит минуту, как вкопанная; легким прыжком вскакивает Мария Федоровна в экипаж, и уже несется тройка, теша одинаково седока и возницу.

Пришел 1917 год, потом великие октябрьские события; затрещали под ударами топора старые усадьбы. Мария Федоровна осталась у себя в деревне. Это было опасно, родные телеграммами торопили в Москву. Однажды на заре к Даниле прибежала из села его жена — жили они врозь, Данила не признавал семьи — и закричала в ужасе, чтобы он уходил. Крестьяне с вилами и топорами идут к усадьбе.

И тут разыгралась романтическая история. Решающую роль сыграли все та же знаменитая тройка и Данила. Он не внял благоразумному совету своей жены, кинулся в дом, разбудил Марию Федоровну. Через несколько минут тройка была запряжена, Мария Федоровна вскочила в коляску, не успев даже одеться как следует, захватив впопыхах лишь то, что попалось под руку... Началась бешеная скачка. Данила с места избрал искусную тактику: вместо наезженных проселочных дорог он погнал по лесным, трудно проезжим, зато и мало знакомым. За беглецами началась погоня. Данила повернул назад, сделал огромный крюк и после целого дня пути привез свою старую спутницу по бешеной скачке на издыхающей тройке к дальней станции, в 50 верстах от усадьбы.

Мария Федоровна поселилась в городе у своей племянницы. Стала она сразу маленькой и сгорбленной в столь непривычной, чуждой обстановке. Ее старушечье подвижное лицо как-то сжалось и застыло. Она, всю жизнь бывшая хозяйкой и начальницей окружающих, здесь считала себя живущей из милости и хотя и пользовалась прежним внешним почетом, но какая-то неуловимая черта между прежним отношением к ней ее родственников и теперешним уже легла.

Много позже я прочел выдержки из ее прощального письма к моему отцу. Оно в общем полно какого-то безысходного отчаяния и тоски. Она умерла среди всеобщего крушения того класса старой России, к которому она принадлежала всей своей плотью и кровью, может быть, больше, чем кто-либо другой. Новой жизни — правды этой новой жизни — она не почувствовала, понять эту правду уже не могла. Когда я в городе навещал Марию Федоровну и других наших знакомых по деревне, я всегда уносил с собой чувство тяжелой тоски... Старый мир, в котором я родился и вырос, умирал трудно, в мучениях. Тогда я больше видел эти мучения смерти, не понимая еще, что они вместе с тем — родовые муки новой жизни.

На север от нашей усадьбы была расположена крупная экономия наших соседей Редингов. Имение богатое, каких в нашем краю было мало. Хозяин дома — человек аристократических манер, осторожный и вместе с тем внутренне решительный, любитель конного спорта и скрипки — не был обременен излишними специфически интеллигентскими предрассудками. Он умел смотреть в корень вещей, скоро понял ход революции и не хотел себя от нее отгораживать.

Эта усадьба — единственное имение в ближайшей нашей округе, признанное достойным быть превращенным в совхоз. Назначен был и директор намечающегося совхоза. Канцелярия руководителя совхоза занимала ряд комнат первого этажа большого дома, которые ранее были самыми парадными. В верхнем этаже жили бывшие владельцы. По сравнению с нашим разбитым домом, с отсутствием у нас самых необходимых вещей, у них была полная чаша. Осталась даже часть прислуги, только что стол накрывался не в большой столовой с выходом на нарядную террасу, а наверху, в бывшей «классной» комнате моих молодых друзей.

В доме шел процесс, ставший мне до конца понятным только много позже, тогда же но бросавшийся в глаза. Шла все время безнадежная борьба, исполненная внутреннего напряжения, но внешне лишенная драматизма, борьба между бывшей хозяйкой и директором совхоза.

Бывшая владелица делает вид, что новый модус вивенди уже установился и что то, что ей временно оставлено, оставлено уже прочно и навсегда. Директор же совхоза выживает старого владельца, но делает это осторожно, не сразу, а, так сказать, этапами, тем более, что глава семьи уже начинал в это время в Москве работать в государственных учреждениях.

Так и жили в одном доме два мира, друг друга совсем не понимавшие, совсем друг другу чужие.

Я сказал, что между верхним и нижним этажом шла постоянная борьба. Силы были, однако, весьма неравны.

Долгими зимними вечерами у жителей верхнего этажа одним из развлечений было чтение вслух.

Как-то мы в нашем заброшенном уголке получили от Редингов приглашение приехать к ним на спектакль, который под руководством местного учителя сельский совет ставит в их старом флигеле. Теперь в этом флигеле был устроен сельский клуб и помещался культурно-просветительный кружок, членами которого состояли и бывшие владельцы усадьбы. Хозяйка семьи советовала моим родителям обязательно появиться, чтобы было побольше бывших людей, которые подчеркнули бы этим свой интерес и положительное отношение к новым порядкам.

Моя мать, сестра и я направились в новый клуб. Все помещение оказалось переполненным крестьянской молодежью и мелкими служащими из соседнего большого села. Стулья зрительного зала — бывшей гостиной флигеля— и поставленные в образцовом порядке садовые скамейки заняты до отказа. Нас посадили в первые ряды. Программа была разнообразной. Разыгрывались отдельные картины — помню, особенно поразил нас отрывок из «Ромео и Джульетты». Было трогательно и немного удивительно, когда режиссер — не сильно грамотный сельский учитель — и уже совершенно неподготовленные ученики настойчиво пытались овладеть Шекспиром. А между тем зрелище было глубоко поучительным: новая жизнь властно стучалась в двери, пробивая себе путь. Когда я спустя 42 года изучал культурную революцию в советской деревне, то часто вспоминал этот замечательный вечер. Помню, декламировали много стихов, в том числе революционных.

Ироническое отношение некоторых уцелевших бывших помещиков к этой ассамблее, в которой они видели лишь еще одно нарочитое и досадное революционное начинание, не встретило поддержки у моей матери. Ей очень понравился вечер, и она не нашла в нем ничего для себя неприятного.

Немало, надо сказать, было обитателей помещичьих усадеб, которые могли читать Шеллера-Михайлова наряду с Гончаровым, не делая между ними существенного различия. Некоторые помещики теоретически почитали Льва Толстого как писателя и совершенно реально ненавидели как церковного и классово-сословного отступника. Помню, как меня, выросшего в кругу, где русская литература была нежно любима, где ее знали доскональ-
но, где герои Толстого и Тургенева, Гончарова и Достоевского, Чехова и Горького были как бы родными или близкими знакомыми, часто поражала в таких семьях удивительная нечуткость и необ разованность, в некоторых случаях просто необъяснимая.

После вечера моя мать долго беседовала с режиссером-учителем, давая ему советы, как педагог педагогу. Натура очень деятельная и легко увлекающаяся, она, тосковавшая без дела вне дома, с удовольствием приняла предложение создать при клубе группу для девушек, желающих изучать русскую стихотворную поэзию: Пушкина, Некрасова и других. Раза два или три моя мать в зимнюю стужу ходила пешком в Старовское специально для этих занятий и приходила оттуда оживленная, довольная, открывающая все новые таланты.

А вот, коротко, судьба еще одной, хорошо мне известной усадьбы.

Полковник Ведров, тянувший лямку армейского офицера в провинции, уже в не молодых годах женился на нашей, довольно богатой, одинокой помещице. Полковник скоро вышел в отставку и поселился в имении жены, сдаваемом в аренду и не вызывающем поэтому никаких забот.

Ни у кого не было такого замысловатого и нарядного выезда, как у А. Н. Ведрова. Шлеи, хомуты звенели бесчисленными бубенчиками, дуга расписная, кучер в зеленых перчатках, с таким количеством павлиньих перьев на своей круглой кучерской шляпе, как ни у кого другого. Пристяжные выгибали шеи совсем как на картинках, изображающих русский выезд.

Ведров был шумен, разговорчив, обидчив, считал, что помещики его не уважают, как армейского служаку, и мало с кем общался. Моих родителей он любил, отца уважал, в частности, за высшее военное образование, но при встречах старался все же подцепить. Начинал с того, что человек он простой, в академиях не учился и просит его поучить уму-разуму, а затем громил «кабинетных вояк». Мой отец хорошо понимал это ощущение неполноценности у своего гостя, его уязвленное самолюбие и всегда ласково и немного виновато улыбался.

Стихией Ведрова и его жены, настоящей степной барыни, была еда. В их нарядном, заново перестроенном доме, с крышей, раскрашенной под шахматную доску, столовая была центром. Угощали там безмерно, а перед отъездом обязательно подавалась какая-нибудь редкость из огромного — такого я не видел в других имениях — фруктового сада.

На примере Ведровых лишний раз можно было убедиться, что, пожалуй, ни один вид землепользования не оставлял у крестьян такого чувства злобной обиды, как аренда. Тут нетрудовой доход выступал в самом неприкрашенном, обнаженном, классическом виде. Крестьянин ежедневно ощущал величайшую социальную несправедливость: он вне зависимости от урожайности года, от цен, от состояния своего живого инвентаря должен нести в барскую контору очередную арендную плату. Помещик же, сдав землю соседним крестьянам в аренду, превращал свою жизнь в сплошное безделье. Хорошо еще, если он проводил время вне своей деревни. По крайней мере, не мозолил глаза. Если же он жил в своей усадьбе, то ненависть окружающих крестьян была ему обеспечена. Последняя нить — общность многих хозяйственных забот между помещиком и крестьянином— тут рвалась, и, по единодушному представлению крестьян всех слоев, здесь друг перед другом стояли труженик и паразит.

Именно поэтому-то так и не любили Ведровых. Помню, как я всегда поражался, что в огромном ведровском фруктовом саду, тоже сданном в аренду, нельзя было прогуливаться по отдаленным, примыкающим к саду дорожкам без риска получить от ребятишек камень в спину.

Пришли революционные времена 1917 года. В одну темную ненастную ветреную ночь Ведровых разбудила перепуганная прислуга. Усадьба, подожженная в десятках мест, пылала. Дом также был подожжен с разных сторон. Обезумевший Ведров кинулся что-то спасать. Но он был остановлен толпой крестьян, не позволивших выносить имущество. Владельцам оставалось стоять, наскоро одетыми, почти полуголыми, перед пожарищем и смотреть на него... Это ужасное положение обострилось еще тем, что поднялся ропот и против хозяев лично.

В этой поистине критической обстановке Ведровых спас один доброжелатель из села. Он протолкался вперед и начал кричать: «Ведровых выбросить в чем мать родила на станцию, чтобы сейчас же убирались вон!» Послышались крики одобрения. Доброжелатель не терял времени. Его лошадь, запряженная в телегу, уже стояла у сада. Полуживых от страха и нервного потрясения Ведровых погрузили на эту телегу и отвезли на станцию. С пустыми руками, сами еле одетые, укрылись они на этой станции. Полковник Ведров через несколько дней скончался (еще в пути у него был первый удар). Елизавета Николаевна осталась при племянницах, став из дородной, румяной, веселой, говорливой пожилой женщины маленькой старушонкой с испуганным взглядом и неверной походкой.

Можно было бы продолжить рассказ о конце дворянских гнезд. Можно было бы обойти и более дальние имения, куда мне случайно пришлось попасть. Но нет, стоит ли множить иллюстрации все того же самого?..

Вот только одна нужная, очень нужная и важная оговорка. Что это у вас, могут спросить меня, запоздалая гражданская панихида по дворянским гнездам? Вы все еще грустите об истлевших обоях и сумрачных гостиных? Неужели вы безнадежно проспали почти полстолетия, ничего не забыв и ничему не научившись? И с этим вы приходите теперь к нам — новым людям?!

Нет, тысячу раз нет!

При посещениях родины, доставляющих мне великую радость, я живо, с глубоким удовлетворением ощутил размах и глубину происшедших перемен, увидел людей, сделавших изумительный скачок вперед по сравнению с их отцами — моими сверстниками.

Дворянская усадьба давно, задолго до революции, исчерпала свою роль, в которой когда-то были наряду с океаном темного, страшного и убогого также и творческие стороны. В этой усадьбе не только свирепствовала Салтычиха, морально разлагались Обломовы, вырождались страшные Головлевы, в ней также своим бисерным аккуратным почерком строчил нескончаемые страницы, ставшие значительным памятником прошлого, бытописатель и русский энциклопедист XVIII века Болотов; в ней написаны «Борис Годунов» и «Евгений Онегин»; из нее вышли Лермонтов, Гоголь, Тютчев, Тургенев, Глинка, Мусоргский и другие славные творцы отечественной культуры. К ней было приковано внимание всего культурного мира, когда в Ясной Поляне творил Толстой, и с ней же порвал он, видя всю неправоту, ненужность, вредность той жизни, что его окружала.

К 1917 году дворянская усадьба стала символом отжившего, одряхлевшего строя, тяготившего Россию, ненавистного ей. Поэтому-то с дворянской усадьбой и было покончено, как и со всем тем, что стояло за ней.