Из Дм.Мейснера («Миражи и действительность. Записки эмигранта»):
Про Шаляпина

"...А вот в той же Праге другой Шаляпин — человек. Я пользуюсь тут рассказом известного за границей тенора Каренина, долгие годы дружившего с Шаляпиным.

— Пришли мы с Федором Ивановичем,— рассказывал мне Каренин,— в маленький винный погребок в старой Праге. Он ведь не любил парадных ресторанов. Сел за стол, задумался и вдруг, вынув перо, начал рисовать какой-то пражский собор на белой скатерти стола. Хозяйка погребка прошла раз-другой мимо, а потом и говорит мне: «Что ото господин здесь рисует, ведь он мне скатерть губит».— Шаляпин встрепенулся: «О чем она спрашивает?» — Что было мне делать? Так и так, говорю, Федор Иванович, хозяйка сердится. «А сколько скатерть стоит?»— Перевел это хозяйке, отвечает: «Десять крон». «Скажи ей, буду уходить, заплачу».— Шаляпин продолжал задумчиво рисовать, но заволновались другие посетители кабачка. Слышу, кто-то шепчет владелице кабачка, что это знаменитый певец, во всем мире известный, и скатерть потом можно в раму вделать и повесить на стене как редкое украшение и память. Хозяйка опять к нам: «Простите, говорит, я не знала, кто ко мне пришел. Пускай господин Шаляпин рисует, я буду счастлива иметь эту скатерть».— Опять перевел. «Нет,— говорит,— я ей так не дам; пятьдесят крон за скатерть, тогда оставлю, а то домой возьму».— Хозяйка, конечно, согласна, и Шаляпин заказывает на сто крон вина.

Другой случай, уже похуже, свидетелем которого мне пришлось быть самому. Шаляпина чествует в Праге «эмигрантская общественность». Ужин нарочито небольшой, совсем закрытый, только для избранных — человек на сорок-пятьдесят. Зная нелюбовь Шаляпина к большим, изысканным ресторанам, чествование происходит в небольшом винном погребке «Куманово», к тесном и душноватом отдельном зале.

Шаляпин пришел усталый и не в духе. Когда он тяжело опустился в кресле возле председателя Союза русских писателей и журналистов Н. И. Астрова, я увидел, что с другой стороны председателя сидит молодой, очень красивый тогда певец-баритон Мельников, сделавший потом немалую карьеру в Италии и других странах. Мельников, по-видимому, не учел многого, когда обратился к Шаляпину со словами, произнесенными громким, веселым голосом: «Я, Федор Иванович, когда пою «Двух гренадеров», всегда думаю о вас и всегда стараюсь петь, как вы». И вдруг Шаляпин медленно поднял голову и, повернувшись к Мельникову, произнес негромко, казалось бы, но тем его басом, который наверно, был слышен во всех комнатах и чуланчиках погребка, резкое, даже грубое слово. Наступила ужасная тишина.

Я сидел в стороне от главных действующих лиц и никакого отношения к ним не имел, но мне казалось, что я проваливаюсь куда-то вместе со стулом. Наверное, прямо в преисподнюю.

Астров залился краской и минуту в какой-то беспомощности только мигал глазами. Потом все же выдавил из себя слова приветствия, и люди подняли головы, склонившиеся над приборами. Мельников был бледен и молчал.