Из Дм.Мейснера («Миражи и действительность. Записки эмигранта»):
О Бунине

Не так давно в советской стране вышел еще один сборник набранных произведений умершего в эмиграции И. А. Бунина с замечательным предисловием советскою писателя К. Г. Паустовского. В этом предисловии Бунину выражено максимальное признание н уважение. О бунинских ошибках и заблуждениях, о бу-нинской любви и ненависти автор предисловия написал с большим пониманием и с предельной мягкостью. А годом раньше я сам приобрел в Ленинграде другое советское издание сочинений Бунина, вызвавшее у читателей большой интерес. В самом деле, я думаю, что буду только справедлив, если скажу: советская сторона оказалась более понимающей и проникновенной, чем был сам Бунин в том споре, который долгие годы разделял современную Россию и эмиграцию. А для кого-то разделяет и сейчас.

Бунин, долгие десятилетия живя за границей, постоянно и безысходно тосковал по России. Он не находил пути к той французской писательской среде, дорога к которой была для него в сущности всегда открытой, а после присуждения ему Нобелевской премии открыта даже широко.

Ни с иностранными писателями, ни с интеллигентской средой Франции, где он жил, Бунин тесных связей не имел, с трудом заставляя себя поддерживать только самые необходимые официальные отношения. Не любил он жить подолгу и в самом Париже. Он предпочитал один, в кругу только самых близких людей, жить к деревне, а мысль его всегда была обращена прежде всего к старой России.

На одном эмигрантском собрании в Париже, на котором я был и участники которого с волнением часто о нем вспоминали, Бунин формулировал свое отношение к русской революции словами, очень несправедливыми, горькими и, как это часто бывает, когда чувство и страсть оказываются сильнее разума, совсем не глубокими.

Предельно непримиримые и предельно слепые слова произносились иногда Буниным в первые годы эмиграции, когда ненависть была сильнее самой любви, всегда жившей в сердце этого большого, но глубоко заблуждавшегося художника.

Что-то от этой непримиримости оставалось до самого конца жизни знаменитого писателя, но только «что-то»... Он уже начал признавать, особенно после войны, и достижения советской литературы, в начале эмиграции им начисто отрицаемой, выделяя при этом ряд имен, и громадные общие успехи своей родины.

В годы же войны Бунин был непримирим к гитлеризму.

Многие русские эмигранты слышали Бунина п в Париже, где он выступал часто, и в Праге, которую он иногда навещал, и этот необыкновенный мастер слова всегда легко и безошибочно покорял слушателей. Мне не пришлось слышать более искусного рассказчика. Достаточно было нескольких минут, чтобы в обширном зале, заполненном аудиторией во много сотен человек, забывалось окружающее и слушатель, кем бы он ни был, переносился в тот мир, о котором говорил стоящий на трибуне Бунин. Он не только говорил, он при этом удивительно тонко играл.

Особенно мне .запомнился его пражский доклад о Л. Н. Толстом п толстовстве. Это было проникновенно, правдиво и глубоко. Когда же после доклада я прошел в одну из задних комнат, где устраивался интимный ужни в честь Бунина, я почти не узнал только что слышанного удивительного художника.

Передо мной, был старый, красивый, сухой человек со сдержанной, как бы высокомерной улыбкой, с холодной, немного презрительной манерой, с пустой и неинтересной речью о вкусных кушаньях, о качестве различных водок, о женских прелестях.

Таким сидел Бунин на маленьком ужине, устроенном в его честь. А когда но оплошности наивных устроителей его соседкой оказалась не очень красивая, не очень молодая и совсем не изощренная женщина, никак не подготовленная к разговору со своим соседом, то он, окинув ее быстрым понимающим взглядом, принял такой недовольный и капризный вид, что мне стало страшно за исход их, по счастью, не слишком оживленной беседы.

Когда же кто-то из присутствующих чехов спросил парижского гостя, кого именно из французских писателей-современников он ставит выше всех, Бунин сразу же, без колебания, ответил: «Конечно, Мориака». Для тех, кто знал немного Бунина, я думаю, этот ответ не был сколько-нибудь неожиданным.

Эмигранты почитали Бунина, любили его и гордились им, особенно после мирового его признания в Стокгольме. Я тоже всегда с волнением обращался к нему, любил если не все, то многие его произведения.

Среда дворянского оскудения, к которой так часто обращался Бунин, разорившаяся помещичья усадьба с ее часто никчемными, а порой и порочными обитателями, была мне знакома с детских лет. В ней я вырос на поколение позже тех людей, среди которых рос Бунин и которых он описывает.
II все же в этом писателе, так мне понятном и близком, я всегда ощущал какой-то роковой изъян.

При всем огромном таланте этого художника, при всем блеске его языка, когда я читаю Бунина, я ни на минуту не забываю, что сижу на стуле или лежу на диване и читаю прекрасную книгу искушенного лауреата. Когда же я обращаюсь к его непосредственным предшественникам в смысле литературной преемственности — Толстому, даже Тургеневу, то я уже не листаю увлекательную книгу, я просто живу среди близких мне людей, о которых она рассказывает. В самом деле, какой-то последней силы художника Бунин как будто лишен. Вот почему описательная сторона, блистательно выполненная, неповторимо искусная, все же преобладает у него над непосредственным художественным воплощением. В этом его глубокое отличие от любимого учителя — Толстого, перед которым он, человек непокорный и гордый, не страдавший излишней скромностью, преклонялся до конца и безраздельно. Эти слова не только признания, а именно преклонения, слышал я от Бунина и в Праге, и в Париже.

Лично мне кажется, что момент известного бессилия,— как раз в точке наивысшего напряжения творчества,— которое я, может быть, ошибочно ощущаю в Бунине, не случаен. Может быть, этот крупнейший писатель, художник, ушедший в прошлое дворянской усадьбы, а отчасти крестьянской судьбы старой России, этим своим, каким-то словно органическим недостатком последней силы, необходимой для того, чтобы по-настоящему ударить по сердцам, символизирует ту социальную среду, тот слой и класс людей, из которого он вышел. Тот круг людей, который он, верно, любил и которому он посвятил столько замечательных, неповторимых страниц.

Это был художник уходящей и теперь уже давно ушедшей России в противоположность своему другу-врагу А. М. Горькому. Может быть, отсюда и получилось то, как будто странное положение, что Бунин — мастер, формально и не уступавший Горькому, все же лишен был той действенной силы, которой в таком изобилии обладал автор «Детства», «Дела Артамоновых» и многих других произведений. В Горьком, в его творчестве жизнь била ключом, а большая часть произведений Бунина, в том числе «Жизнь Арсеньева», все же, прежде всего, торжественная панихида.

Впрочем эти страницы пишутся не литературным критиком. Вспоминая русских писателей, живших среди нас, хочу прежде всего говорить о том впечатлении, которое они произвели на меня и на окружающих. Думая о Бунине, вспоминая о нем, естественно, хотелось прежде всего рассказать о его выступлениях в Праге и в Париже, которые я так живо помню.

Мне крепко врезался в память тот блеск какой-то сухой страстности, которая, как мне кажется, проеобладала не только в лице Бунина, но, может быть, и вообще в его характере, во всяком случае, во вторую половину его жизни.

Отсюда та большая любовь и та слепая часто ненависть, о которых справедливо вспоминают все откровенно пишущие о Бунине. Отсюда эта постоянная буннкская тема любви и смерти, отсюда же и последний его сборник, выпущенный в глубокой старости, «Темные аллеи», вызвавший за границей такие горячие споры. Одни говорили, что эта книга, во многих рассказах которой страстное чувство к женщине, к женскому телу заслоняет или почти заслоняет все другое, что эта книга и ее основная тема в такой форме поданная — не тема русского писателя, что Бунин здесь скорее талантливый последователь некоторых направлений французской литературы. А другие эмигрантские критики утверждали, что за всю свою долгую жизнь они не читали более сильной и совершенной прозы. Но и в этой книге, как и во всем творчестве Бунина, смерть и тлен на многих и многих страницах!