Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (2)

Реформация

Германское государство не было изначально склонно к урбанизации; империя средневековых кайзеров так и не смогла основать постоянной столицы. Именно римляне были основателями первых поселений городского типа в Германии. И только развитие экономических отношений на протяжении столетий послужило необходимым толчком, способствовавшим, наконец, возникновению и развитию исконно немецких городов, предоставивших немецкой буржуазии возможность преуспеть в своих делах.

Часто уверяют, что немцам естественным образом свойственно исключительно феодальное, ленное устройство государства, то есть ленное отношение, группирующее вокруг одного господина или вождя некую свиту, обязанную ему беспрекословно подчиняться; вожди и его свита связаны взаимным императивом личной преданности, и честь их утверждается по мере его претворения. Утверждают, что общественно-правовым образом упорядоченная структура общности свободолюбивых, самоопределяющихся, личностно равных граждан не есть исконно немецкое явление. И действительно, немецкий буржуа так и не смог добиться истинно свободной независимости своего личного положения в рамках общепризнанного общественного права; даже в городе он остается в той или иной мере последователем своего вождя, подданным вышестоящего лица. Он так и не смог полностью освободиться от феодальных оков; этот факт имел роковые последствия для судьбы буржуазного движения в Германии.

Волны великого восстания итальянской буржуазии эпохи Возрождения привели в движение и Германию. Немецкую буржуазию охватило состояние ответного волнения; казалось, она была призвана не отставать от итальянской буржуазии и тоже сделать свой вклад в общий прогресс буржуазного дела. Всплески буржуазного самосознания в Италии придали немецким буржуа уверенности в себе, дали им в себя поверить. Результатом этих волнений была немецкая Реформация.

Между тем, было бы ошибочно утверждать, что Реформация является немецкой вариацией итальянского Возрождения. В Германии попросту не было буржуазно-городской, древнеязыческой основы, которую можно было бы извлечь на свет божий; здесь не было забытого наследия подобного рода. Немецкий буржуа никогда не испытывал тайного томления по строю древнего города-государства; если Реформацию и можно назвать в некотором смысле возрождением истинно немецкого «я», то необходимо и отметить, что суть его, проявившаяся впоследствии, была явно не буржуазного характера. Безусловное принятие язычески-античного мироощущения и буржуазно-городского образа жизни означало бы для Германии полное самоотчуждение. Именно этой тенденции она и должна была противостоять, если не хотела отклоняться от своего изначального и свойственного ей пути; она должна была воздвигнуть непреодолимые барьеры тенденциям распространения Ренессанса. Иначе говоря, она должна была инициировать движение Антиренессанса.

Реформация и представляла собой не что иное, как вышеуказанный антиренессанс; во всех своих проявлениях она была реставрационным, антиреволюционным движением. Ницше, наверное, впервые осознал это со всей отчетливостью.

Однако реставрация эта была достаточно сложным и неоднозначным явлением. Буржуазная разгоряченность была несомненным признаком кризиса социального организма. Пока немецкий буржуа не мог даже и мечтать о своем политическом правлении; но его уже увлекало представление о том, что должно прийти время, когда и Германия у всех на виду облачится в буржуазные одежды. Феодальные силы, занимавшие в то время прочное положение в обществе, почуяли неладное; они стали решительным образом предпринимать все меры, чтобы придать ходу событий такой оборот, при котором феодальные интересы в итоге пожали бы плоды, посеянные буржуазной взволнованностью. Им сыграл на руку тот факт, что лихорадочное беспокойство того времени проявилось в религиозных формах. Формы эти были покровом, сокрывшим истинное и единственное содержание всего движения, его основание и цель.

Движение Реформации выступило сначала в форме религиозного протеста против римского насилия над совестью и телом, и он был высказан не цивилизованным буржуа, а верующим варваром. Города бдительно наблюдали за происходящими переменами: учиненный беспорядок позволял надеяться, что с его помощью удастся подорвать, наконец, и феодальный строй; они в самом общем плане рассчитывали извлечь для себя пользу из краха этого строя. Они реформировали свое вероисповедание и практики богослужения; таким образом и они включились в ход событий и внесли свой вклад в то, чтобы поживиться за счет этого темного, загадочного движения, вождем которого буржуа не являлся.

Феодальные силы были между тем несравнимо проворнее. Один поместный князь предоставил свой замок Лютеру, обеспечил ему там защиту и обязал его, таким образом, служить своим интересам. Феодальные силы осознали всю важность Реформации, имевшей антиримскую направленность. Здесь ставился под вопрос сам универсальный принцип римского влияния. Если его авторитет подрывался, тогда терял основание и авторитет кайзера, тогда провинция, в которой феодально-сословный уклад имел решающее слово, получала большую влиятельность. Между провинцией и Лютером изначально уже царило взаимопонимание; варвар всегда ориентируется на провинцию. Если бы кайзера разгромили вместе с универсальным принципом, освободилась бы дорога феодально-сословному партикуляризму. Блеск императорской власти неминуемо померк, как только навели тень на общую идею, поставленную ей на службу.

Глубокое противоречие было, правда, и внутри феодально-сословного организма: крыло высшего дворянства состояло в яростной оппозиции к мелким помещикам. Верховные феодальные силы, представленные территориальными князьями, почувствовали, что пробил их час. Они увидели возможность подчинить себе и буржуа, и крестьян, и более слабых представителей своего же сословия. Более слабые представители феодального сословия, рыцари, пытались воспротивиться уготовленной им судьбе.

Городская денежная экономика угрожала уровню жизни рыцарей, живущих в своих замках. Пытаясь вести образ жизни, соответствующий своему общественному положению, они вынуждены были выжимать из своих крепостных максимум возможного, они должны были жестоко и без оглядки на совесть эксплуатировать крестьян. Но и этого им не хватало для собственного обеспечения. Наиболее активные из них устраивали засады на дорогах, по которым следовали своему пути торговцы; они хотели восстановить свою платежеспособность, действуя как рыцари-разбойники. Другие рыцари, гнушавшиеся становиться «криминальными элементами», создавали противозаконные политические объединения; они стремились восстановить социальную ситуацию, некогда более приемлемую для них; они хотели повернуть вспять колесо истории. Эти восстания рыцарей были реакционным явлением. В этом обстоятельстве можно усмотреть причину того, что рыцари не могли оплодотворить свои революционные усилия слиянием ни с эмансипационным буржуазным движением, ни с мятежными крестьянами.

Мятеж крестьян был направлен напрямую против эксплуатации со стороны рыцарей-землевладельцев. Крестьяне восстали, чтобы сбросить лежащее на них бремя сословного общества.

Феодально-сословный элемент, усиливший свое влияние за счет авторитета кайзера, обошел в борьбе за власть городскую буржуазию, не успевшую заметить, каким образом она упустила свой шанс. Это преимущество в борьбе за власть буржуа уже не смог восполнить.

Антиримской тенденции тоже была свойственна непосредственно антибуржуазная направленность; реформаторское движение недвусмысленно отрицало polis, строй города-государства, буржуазно-языческое мироощущение. Светско-буржуазный образ жизни, буржуазно-языческие формы быта, свободомыслящее буржуазное сознание, буржазная воля к политической власти были воплощением римского насилия. Прокляв возрождение буржуазного духа в Италии, Реформация в силу необходимости заставила буржуазный дух Германии усомниться в собственном мужестве, в способности расправить крылья в свободном полете.

Истолковав религиозные колебания как признак ослабления феодального влияния, немецкий буржуа, скованный укладом феодально-сословного общества, занял позицию против самого прогрессивного и успешного всемирного движения. Едва подняв руку на феодально-сословный гнет, он сам, так сказать, поставил себе подножку. Это случилось, когда он отмежевался от восставших крестьян, бросив их в беде и даже подавив их совместно с крупными феодалами. Наиболее авторитетным и влиятельным буржуа того времени был патриций, опасающийся, что цеховые ремесленники его города, совращенные плохим примером крестьян, встанут на путь непокорности господству родовой аристократии. В ответ на призыв Ренессанса немецкий буржуа снарядился в бой, но маршировал, не успев оглянуться, за дело феодального партикуляризма, против собственной воли и своего истинного интереса.

Под отдаленным влиянием итальянского Возрождения городская буржуазия стала двигателем социальных и политических перемещений; но крупные феодальные землевладельцы тут же направили этот двигатель на то, чтобы заставить буржуазию вознести их в ранг княжеского суверенитета. Потребовалось совсем немного времени, и вскоре они дали почувствовать свою независимость обойденным ими мелким остаткам феодальной сословности и городам. Антиязыческая и религиозная окрашенность реформаторского процесса снабдила главы земельного правительства, сверх того, и небесной легитимацией; в их распоряжении находился еще тот неприкосновенный Бог, чьей милостью они аргументировали в пользу своей разрушающей государство карьеры.

Примерно так же, как и буржуа, остался ни с чем и немецкий крестьянин. На протяжении многих лет он уже боролся со своим феодалом-землевладельцем. Сложившаяся ситуация могла бы способствовать образованию единого крестьянско-буржуазного фронта против феодальной общественной системы. Есть в борьбе против феодализма отрезок пути, общий буржуа и крестьянам; успех французской революции основывался именно на том, что французские крестьянин и буржуа прошли этот отрезок пути рука об руку. Мятеж крестьян мог стать тем резервуаром, стихийными силами которого могла бы питаться национальная революция третьего сословия; но у немецкого буржуа начала XVI века не было еще той экономической и социальной зрелости, которая сделала бы его способным отважиться на установление своего собственного порядка. Поэтому случилось так, что союз крестьян с буржуазией не состоялся; и крестьянин был обречен. Конечно, в событии Реформации разрядилось напряжение, накопившиеся в провинции, но разрядилось оно не в надлежащем направлении: от этой разрядки пострадала в первую очередь сама провинция. Остается прояснить, каким образом одним из главных требований крестьян стало укрепление власти кайзера. Крестьяне страдали от гнета партикулярных властей, землевладельцев и территориальных князей. Они ощущали себя безнадежно пойманными в сети этих властей, произвол которых и на самом деле был безграничен. Защитника права они видели в кайзере, притесненном теми же партикулярными властями, от которых страдали и они сами.

В союзе с кайзером они надеялись покончить с произволом своих мучителей.

Антиуниверсальный характер Реформации ослабил власть кайзера, которая в крайнем случае могла бы и для крестьян стать приютом и защитой; религиозная же ее окрашенность явилась моральным барьером для кайзера, восставшего против власти, данной «Богом». Реформация отвлекла и крестьянина, и буржуа с истинной траектории их интересов. Она ввела в заблуждение «простолюдина» всех социальных групп. Ее мятежный зов пленил грубый слух простолюдина, не распознавшего, что провозглашала она предательские лозунги. Все ее лозунги были рассчитаны на то, чтобы способствовать осуществлению интересов партикулярных властителей. Простолюдин, наивно доверившийся бунтарским паролям, вскоре увидел, что отдан на произвол все тем же территориальным князьям, не имея никакой возможности защититься. Крестьянин прозрел довольно рано, а именно когда Лютер с циничной прямотой встал на сторону землевладельцев и натравил их на то, чтобы подавить, зарубить, заколоть восставших крестьян. Немецкий буржуа, напротив, так и не смог понять, почему же Лютер, после непродолжительного революционного порыва своей молодости, так скоро пошел по стезе княжеского проповедника и всю жизнь продержался на ней. Гроза Реформации принесла благодатную свежесть в запыленные коридоры территориальных властей. Тот факт, что Лютер после исполнения своей миссии кормился при дворе вместе с остальной челядью, вполне соответствовал установленному порядку.

После победы землевладельцев над крестьянами со-словно-княжеская позиция окрепла настолько, что буржуазия в бессилии опустила руки перед ней, потеряв всякую надежду. Отныне, если она не хотела, чтобы и ее постигла судьба крестьян, она должна была беспрекословно повиноваться приказам феодально-княжеских верхов.

Немецкая буржуазия ожидала от Реформации воплощения надежд, пробужденных в ней итальянским Возрождением; между тем Реформация положила конец победному шествию Возрождения. Она была ответным ударом Европы на восстание и наступление буржуазного духа; она была феодально-партикуляристской ловушкой, в которую так наивно попался немецкий буржуа. Реформация была замаскированной феодальной реставрацией, отмеченной обманчиво-революционным знаком и сопровождающейся революционно окрашенными обстоятельствами. Реформация представляла собой первую из многих последовавших за ней двусмысленную реставрацию, с помощью которых Германия пыталась перехитрить великие европейские революции. Позже романтизм и прусская реформа, руководствуясь теми же побуждениями, упорно пытались подставить свои консервативно-реакционные паруса под ветер французской революции, как это сделали расизм и Третий рейх в случае с большевистской революцией. Казалось, Германия боялась потерять самое себя, все больше и больше отдаляясь от однажды установленного феодально-сословного порядка. Она оказывала самое что ни на есть отчаянное сопротивление сначала буржуазному, а позже и пролетарскому движению. В любом случае она проявляла себя антиреволюци-онно, если использовать при этой оценке в качестве мерила тенденцию развития мировых событий. При этом она делала странный крюк: она притворялась, что открывается новым тенденциям, сбивая, таким образом, с толку те слои населения, в которых в тот момент отзывались эхом революционные события, тем самым вновь предавая их антиреволюционным силам. Можно было бы прямо-таки говорить о немецкой кривой, движение которой в общем виде всегда осуществляется таким образом, что вначале немецкий путь следует параллельно ходу революций, затем едва заметно сворачивает и, наконец, резко ведет в противоположном направлении. Из-за своей верности этой кривой немцы стали, как заметил Ницше, «замедлителями хода истории» par excellence.

Внутренний антиреволюционный характер Реформации препятствовал тому, чтобы она покорила мир. Реставрация и антиреволюция носят, по сути, всегда оборонительный характер; у них нет настойчивого стремления разрастись вширь; они лишь хотят предотвратить всякие изменения «у себя дома», чтобы там всегда все оставалось так же, как и прежде. Их внимание сосредоточивается главным образом на внутриполитических вопросах; Реформация заботилась о сокровенности внутренней жизни государства как о собственном имении, имея на то свои веские причины. Поскольку в каждой антиреволюционной позиции принципиально отсутствует направленная вовне ударная сила, она склоняется к недоверию по отношению к делам большого света, лишь с большим трудом вписываясь в него. Для нее естественно закрываться от мира в своей скорлупе: начиная с Реформации Германия во все большей мере становится провинциальным уголком Европы.



Продолжение следует...
Tags: Германия, Эрнст Никиш, история
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments