Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (5)

Ришелье

Ришелье был великим первопроходцем буржуазного общества во Франции; он был заодно с civis romanus Франции и создал необходимые условия для его господства. Когда его довольно неохотно призвал в министерство Людвиг XIII, власть феодалов не была еще сломлена; в зависимости от своих насущих интересов, они беспечно объединялись то с Испанией, то с Габсбургом; их финансировали то Мадрид, то Вена, и они были далеки от того, чтобы находить предосудительной измену французскому королю или французскому государству. Бессмысленно упрекать их в государственной измене, в измене родине; они ощущали себя независимыми и не сомневались в своем праве заключать союзы, руководствуясь собственными выгодой и необходимостью. Даже брат короля, Гастон Орлеанский, состоял в самых дружественных отношениях с врагом страны; составляя с ним заговор, он занимался политикой, а не совершал преступление. Единство Франции еще никоим образом не было обеспечено; могущество короля должно было поплатиться за слабость, которую Мария Медичи, мать короля, проявляла в ответ на дерзости и претензии высшего феодального дворянства.

Еще было неясно, вынуждена ли будет и Франция, как Германия, пойти путем феодальной анархии. Между тем Ришелье твердой рукой сломил феодальную власть дворянства. Это была борьба не на жизнь, а на смерть; ненависть, с которой высшее дворянство относилось к Ришелье, была хорошо обоснована; если бы ему удалось свергнуть кардинала, оно безжалостно втащило бы его на эшафот. Придворная знать была укрощена; она не являлась уже исконной и самобытной властью; она была королевским лакеем благороднейшего происхождения. Ришелье был укротителем, не жалевшим кнута, если считал применение его целесообразным.

По мере потери собственной самостоятельности дворянство переставало быть серьезным соперником стремящейся ввысь буржуазии. У придворной знати были замки в провинции, в которых можно было перевести дух, но у нее не было помещичьих усадеб, в которых они были бы самодержавны: провинциальные же замки представляли собой объекты, которые однажды купит буржуа. Пока дворянин оставался «низкопоклонником двора» с моралью слуги; когда же он догадается, что буржуа обеспечит его лучше, чем это делает король, он «поменяет свое положение» и будет питаться хлебами буржуазного общества. Наложив на феодальное дворянство ярмо королевского двора, Ришелье сломил хребет сословному обществу, феодальному строю. Сохранились лишь изувеченные останки феодализма, с которым буржуа мог легко справиться, наберись он только духу.

Французская крупная буржуазия, прочно обосновавшаяся в парламентах, вполне понимала, что именно Ришелье гарантировал долговременный успех ее дел. В тот изматывающий нервы день 10 ноября 1630 года, когда Ришелье неожиданно вмешался в полемику Марии Медичи и Людовика XIII, в которой речь шла о его голове, и потом, неуверенный в исходе, уже заказал лошадей в Гавр, чтобы спастись оттуда бегством в Англию, — в критические часы этого страшного ноябрьского дня рядом с ним находилось несколько человек в мантиях, разделявших мнение кардинала де Ла Валетта, который ободрял Ришелье оставаться твердым и непоколебимым, оказывать сопротивление всем козням и впредь, не сдаваться до достижения цели, не опускать руки.

Снеся укрепленные позиции, с которых аристократы снова и снова оказывали сопротивление королю, Ришелье сломил те преграды, которые буржуа собственными силами никогда не смог бы одолеть. Прежние укрепленные пункты стали провинциальными городами; необычайное по размерам раздувание двора возвысило Париж до столицы, в которой в будущем принимались все политические и общественные решения. Отныне поле боя для буржуа было выравнено донельзя; каждый миллиметр почвы, который он завоевывал в столице, способствовал одновременно его продвижению во всей стране. Для штурма Тюильри достаточно было лишь спровоцированной толпы, в армии не было надобности; придворная знать, привыкшая прогибаться, разучилась умирать за своего господина. Мобилизовав столичный «плебс», буржуа создал себе собственную «гвардию», чтобы свергнуть с престола короля и бросить его на суд революционного трибунала. Ришелье сделал Париж городом, судьба которого стала и судьбой всей Франции. Так государство было предоставлено буржуа, когда он действительно оказался достаточно опытным и сильным для того, чтобы использовать свое преимущество также и политическим путем.

Немало сыграло на руку буржуа и то, что Ришелье развеял волшебные чары неприкосновенности феодального аристократа. Ришелье заключил в Бастилию такого человека, как маршал Бассомпьер, и безжалостно приказал обезглавить первого герцога страны де Монморанси. Марию Медичи, мать короля, вокруг которой объединилось все феодальное сопротивление, он принудил к эмиграции; от места к месту блуждала она, странствуя по чужбине, начиная с 1631 года, когда она нашла свое первое пристанище в Брюсселе; никогда более не ступала ее нога на землю Франции.

Ришелье был первым якобинцем; он присудил знатнейших господ к Бастилии, эшафоту и эмиграции; он пожертвовал ими для развития централизации и нивелирования. Якобинство представляет собой самую сокровенную тайну французов; всякий раз, когда во Франции наступали невыносимо тяжелые времена, ее всегда спасал якобинец. И Клемансо был якобинцем такого рода. С помощью Ришелье якобинская Франция пришла в сознание, вспомнив о своей силе. Якобинская Франция является, однако, в то же время и буржуазной Францией; феодальная же Франция никогда не была истинной Францией: она была Францией, отчужденной от самой себя.

В озлобленной беспощадности, с которой Ришелье сломил феодальное сопротивление, есть уже что-то от полной ненависти безжалостности, с которой французская революция истребит дворянство. Как бы ни был повсюду временами распространен феодальный образ жизни, совершенно очевидно, что покрой его полностью подходит лишь германскому существу. Нигде германская потребность в порядке не может обосноваться прочнее и естественнее, чем в формах феодального строя. Высшая феодальная знать Франции была бесспорно германского происхождения. Это придало атаке Ришелье неистовство, питавшееся из скрытых источников романской крови. Кровавый процесс, долгий и лютый, в котором кель-то-романская народность Франции освобождалась от своих германских высших слоев и который завершился в годы Великой французской революции, начался уже при Ришелье.

В числе «германизмов», проникших во Францию, был и протестантизм; романский же человек является в корне своего существа католиком. Именно романизированные германцы находят путь возвращения к собственному, особенному существу через кальвинизм; но в романизированных германцах сохраняется еще и тот пласт их существа, в котором они остаются германцами. Во французском протестантизме основополагающий германский элемент осознает сам себя и сопротивляется безостаточному насильственному слиянию с романским окружением; преодолев все границы, протест Лютера коснулся его, пробудив само его существо.

Отношение между французским феодализмом и сословным гугенотством, которому благоприятствовала существенная германская схожесть, было сродни союзу, который состоялся в Германии между земельным правительством и протестантскими городами против центральной власти кайзера; глубина противоречий между союзниками отошла на задний план перед лицом общего врага.

Сам Ришелье подался в лагерь Ла-Рошель и лично руководил осадой; лишь он один отдавал себе отчет в том, что поставлено на кон; время от времени он вынужден был даже вопреки слабости своего монарха защищать интересы королевской власти.

Падение Ла-Рошели было решающим поражением во Франции германизма любого рода. Даже политический авторитет Англии, которая не смогла предотвратить судьбу Ла-Рошели, понес тяжелые убытки: и англосаксонский германизм был отвергнут.

Поддержка, которую оказал немецкому протестантизму кардинал, не свидетельствовала об отклонении от его политической линии. Ришелье был чужд всякой благосклонности к немецкой иерархии; если он и выручал ее, так только потому, что придерживался старого римского рецепта: поддерживать внутренние распри германцев всеми средствами и без оглядки содействовать германскому саморастерзанию. Деньги, которые Ришелье давал немецким протестантским князьям, были маслом, которое он подливал в огонь немецкой анархии; повер-жение власти империи в состояние всеобщего бессилия увлекло за собой, в глубину политической незначительности, и мятежных князей.

С той же независимостью, с которой Ришелье помыкал противостоящими силами во Франции, он столкнул друг с другом озлобленно враждующие власти и в немецкой империи. Ситуация того времени позволяла ему занять нейтральную позицию и во внутренних, и во внешних делах, и с ее высоты он исполнял обязанности третейского судьи. После того как изначальная сила феодализма была сломлена, между остатками феодализма и стремящейся ввысь буржуазией установилось состояние равновесия, при котором государственный аппарат выполнял свою независимую и самостоятельную функцию; государство обладает отныне значительной мощью, так как его расположения добиваются в равной мере и феодальные, и буржуазные слои. Редко, быть может, государство существовало в такой чистой форме, как в годы Ришелье; политика представляла собой возвышенную технику, воспарившую над тяжеловесностью и материальностью основного социального пласта и искусно формирующую свои гибкие и обдуманные правила. Именно здесь освободилось пространство, доселе столетиями занятое, — пространство для человека, в котором еще была жива страстность древнеримского политического мышления: и Ришелье был таким человеком. Выхолощенный феодализм связывает буржуазию, но и связан ею сам; Ришелье восстанавливает это отношение социального напряжения, чтобы с твердостью, последовательностью и беспощадностью управлять государственным инструментом, следуя свойственным ему закономерностям, целесообразности и внутренней логике. Благодаря тому, что Франция в той же мере стояла над противоречиями, разрывавшими общеевропейскую ситуацию в теле немецкой империи, в какой государственный механизм абсолютизма возвышался над различными социальными группировками, у Ришелье появляется возможность быть во внешней сфере таким же сильным, как и во внутренней. Именно в этом духе были выдержаны внутренняя и внешняя политика Ришелье, возводя тем самым Францию к тому политическому блеску, которого она доселе еще никогда не имела.

Поскольку Ришелье воздвигает свое абсолютное государство над искусно уравновешенным противоречием двух соперничающих друг с другом социальных слоев, государство приобретает лик Януса; оглядываясь на прошлое, оно смотрит при этом вперед, в будущее.

Быть может, Ришелье умалил существование феодального дворянства до существования придворных дармоедов; но сделал он это не из ненависти к нему, а потому что необходимо было сделать именно этот, единственный выбор, чтобы гарантировать дальнейшее существование Франции. Если бы аристократы стали утверждать свою самостоятельность по отношению к кардиналу, тогда Франция захирела бы из-за той же политической чахотки, из-за которой сникла и Священная Римская империя Германской нации. Придворное существование дармоедов было единственной формой, в которой дальнейшее существование дворянства можно было согласовать с существованием жизнеспособной Франции. Обрекая дворянство на такой удел, Ришелье, однако, даже и не намеревался действительно истребить феодализм; он хотел его лишь приспособить к настоящей ситуации, подчинив его неминуемой необходимости. Ришелье имел своей целью не истребление, а преобразование феодализма, которого требовало настоящее время. Посредством преобразований феодализм должен был потерять ровно столько, сколько было необходимо для того, чтобы обеспечить в будущем политическое существование Франции. В этом смысле абсолютизм на самом деле представлял собой вынужденную кризисом форму феодального общественного строя; то, чем поступился феодализм, было, в общем-то, лишь средством, чтобы избежать уничтожения его принципа и основания.

Время феодализма неумолимо подходило к концу и ничто не могло уберечь его от этой участи. Он так и не смог прийти в себя после того кровопускания, которое учинил ему Ришелье. Третье же сословие, буржуазия, напротив, крепло от десятилетия к десятилетию; уже можно было предвидеть день, когда буржуазия во всех отношениях превзойдет феодальное дворянство, устранит социальное равновесие в свою пользу, собьет абсолютное государство с его гордой высоты и возьмет бразды правления в свои руки. Время, когда придворное дворянство станет неспособным предотвратить наступательный марш буржуазии, было уже на подходе; именно тот факт, что Ришелье насильственно заставил дворянство занять положение дармоедов, позволил набирающему силу буржуа поставить под вопрос право феодализма даже на остаточное существование. Как Ришелье ни пытался сдержать буржуа, опираясь на придворное дворянство, он все же слишком ослабил его, чтобы оно обладало достаточной силой, чтобы долгое время справляться с третьим сословием. Так, Ришелье дал буржуа шанс одолеть поборников феодальных привилегий. В 1642 году Ришелье умер, а в 1789 году третье сословие достигло своей цели; за эти почти 150 лет стало очевидным, в какой мере политический труд Ришелье был исполнен тенденциями сохранения и оправдания феодализма, несмотря на все революционные проявления насилия.
Tags: Германия, Франция, Эрнст Никиш, история
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments