Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Category:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (6)

Валленштейн

Валленштейн был человеком, осознавшим всю необходимость приступить в Германии к тому же делу, которое удалось совершить Ришелье во Франции.

Реформация подорвала внутреннее единство империи; реформаторское учение было идеологией мятежа высшего княжества против центральной власти империи. По мере того, однако, как верховные протестантские князья одерживали верх над кайзером, власть империи была так радикально ослаблена, что партикулярная независимость без особого труда доставалась даже верховным католическим князьям. Крупные территориальные князья как протестантского, так и католического вероисповедания добились самостоятельности, давшей им право в открытую заключать союзы с иностранными государствами. Немецкий феодализм разрушил единство империи, поверг политически-иерархический уклад в хаос; так он стал причиной политической анархии в Германии. Феодальные власти Германии отвоевали у императора более значительную долю власти по сравнению с той, что посчастливилось добыть феодальным князьям у французского короля. Тридцатилетняя война обнажила анархию общенемецкого существования.

Протестантские князья были инициаторами бунта против императора; протестантский принцип, истолкованный в качестве германского самоосознания, противопоставлялся универсально-романскому принципу императорства. Не страшась последствий, католические князья эксплуатировали состояние бессилия короля, в которое ввергло его протестантское восстание. «Как велика ни была ненависть к общему врагу, беспокойство католических чинов о неприкосновенности своего дальнейшего существования было сильнее», — говорит Ранке в своем «Валленштейне».

Император, против которого поднялись князья, имел опору в целой системе феодально организованной империи; средние и мелкие феодальные элементы, которым была необходима защита более могущественных и высших представителей своего сословия, и католическая иерархия, которая обязана была защищать римский универсализм, обступили его. Исходя из своего основания, городская буржуазия ни в коем случае не была враждебно настроена против имперской власти; но поскольку последняя покровительствовала многочисленным мелким и средним чинам и manus mortua, налагающей делам и предприятиям буржуазии тысячи досадных и неприятных ограничений, она была склонна оппонировать величию императора. Так образовалась платформа, на которой могли сойтись мятежное княжество и городская буржуазия. Это был союз того же типа, что и союз буржуазного и феодального гугенотства во Франции.

Протестантские князья и города, объединившиеся в Унии, поддерживали свои внешнеполитические связи; католические князья, объединившиеся в Лиге, — свои. Так глубокие европейские противоречия политики, направленной лишь на расширение и укрепление власти, разорвали Германию на две части; фронт европейского раскола проходил прямо по центру Германии. С другой стороны, и у императора была своя политика; но за ней не стояла сплоченная империя. Она была вынуждена искать себе союзников в империи, сословия, которые были бы на ее стороне. Так император стал, вопреки идее своей должности и своего положения, лишь одной из многих других партий, существуя лишь наряду с ними.

В такой общей ситуации Валленштейн формировал свою армию. Он представлял собою больше, чем обыкновенного кондотьера; у него был великолепный политический инстинкт и понимание политики. Добившись с помощью своих побед большого личного признания, титула герцога, и добыв себе в лице своей армии превосходный и прочный инструмент власти, он двигался по направлению к осуществлению честолюбивых политических планов; как и Ришелье, он хотел поставить на колени заносчивость феодализма. «У него было лишь представление о том, что перед высшей властью всякие другие полномочия должны либо отступить, либо быть ею же уничтожены, что незадолго до этого и испытали обладающие властью чины в Богемии. Разве не представляли собой и курфюрсты, и имперские князья лишь чины? Рассказывают, что он отвечал на это: «В них нет больше надобности; император должен стать истинным и единственным властителем Германии так же, как и короли Франции и Испании являются властителями своих областей», — рассказывает Ранке. Валленштейн сознавал себя инструментом центральной имперской власти, а не генералом католического дела. Уже в 1626 году в Брукк-ан-дер-Лайте он в соглашении с Эппенбергом закрепил за собой право составлять свое войско и из протестантов, и из католиков. В ответ на это, начиная с 1627 года, католические курфюрсты добивались отстранения Вал-ленштейна от его должности, следуя своему безошибочному чутью. В 1629 году в Бингене они дали императору почву для размышлений, утверждая, «что некто из приближенных хочет ввести новое господство, имея своей целью окончательное искажение высокочтимого древнейшего уклада империи». Опасаясь укрепления власти императора, они зашли так далеко, что предложили обоим протестантским курфюрстам сформировать со-словно-католическо-протестантское войско в противовес армии императора, находящейся под командованием Валленштейна. Так становится очевидным, что религиозное обоснование войны совсем не соответствует ее истинному существу; цель войны состояла в том, чтобы окончательно сломить могущество центральной власти империи. Одновременно необходимо было определить соотношение сил феодальных властей между собой в хаосе их восстания; это произошло, когда они, как доверенные лица иностранных государств, показали, что они есть на самом деле. Вестфальский мир, гарантирующий самовластие немецких князей, закрепил унижение власти императора перед отдельными феодальными властями; развитие уклада Германии приняло прямо противоположное направление развитию уклада Франции.

Именно этого Валленштейн не хотел допускать. Он посоветовал императору исключительную суровость по отношению к изменническим князьям; заключение Лю-бекского мира в 1629 году и отстранение императором обоих герцогов Мекленбурга и их потомков «на веки веков» от государства и его подчиненных полностью соответствовало его интересам. Тем самым император посягнул на сам принцип, на котором основывались чины. Последние упорствовали на их Богом и традицией освященном праве; будучи обязанными императору в том числе и преданностью и послушанием, они, однако, напрочь отказывались признать власть императора источником той позиции, которую они занимали в иерархии общественного порядка. Они настаивали на своем с таким же упорством, что и император на своем. Корни их позиции были так же глубоки, как и у позиции императора. Выдворив мекленбургских герцогов и перенеся герцогство Валленштейну, император совершил революционный акт. Власть императора притязала на то, чтобы быть источником сословных свобод и привилегий; она распоряжалась ими, отбирала их и дарила их по собственному усмотрению. Будучи успешным в этом деле хоть однажды, император пробил бы брешь, через которую путь напрямую вел бы к абсолютизму центральной власти. Поэтому чины были далеки от того, чтобы примириться с отстранением от должности мекленбургских герцогов; они не хотели санкционировать это нарушение сословного принципа, а, напротив, стремились возместить понесенные ими убытки. 20 июня 1629 года Валленштейн издал свой первый эдикт как герцог Мекленбурга; в своем гербе он прибавил к фридландскому ангелу и саганскому орлу главу мекленбургского быка и грифа Ростока; тем не менее ни в империи, ни тем более в Европе он не был действительно признан «герцогом и князем Священной Римской империи».

Будучи выходцем из низов, он попал в известное двоякое положение. С одной стороны, его привлекал соблазн гарантировать себе и своим потомкам владение, самому вернувшись в систему унаследованного сословного уклада, став его поборцем при условии, что его там примут и не отберут его добычу, доставшуюся ему в результате распада этого строя. В этом случае он бы искупил осквернение сословного принципа тем, что возвысился бы до его защитника от дальнейших актов его осквернения. Между тем князья и курфюрсты отвергли его в своем непреодолимом недоверии; они стремились не к компромиссу с Валленштейном, а к свержению с должности полководца. Это обстоятельство только сильнее привязывало последнего к делу императора; хоть он с удовольствием и был бы герцогом мекленбургским «именем святой святых», но остаться им он мог, только будучи уверенным в поддержке кайзера.

Однако, поскольку Валленштейн занимал положение, постоянно провоцировавшее его сословное честолюбие, его отношение к императору не носило того безусловного характера, которым отличалось отношение Ришелье к Людвигу XIII. Быть может, император и защищал его от князей, но Валленштейну приходилось по вкусу вызывать опасения у императора оговоренными себе связующими мостами между ним и чинами. Отсюда происходит и двусмысленное отношение к Густаву-Адольфу, покровителю чинов. Валленштейн не зависел совершенно от императора, а сносился с ним на основании «дай мне, чтобы я мог дать тебе». Однако этот принцип стоял в противоречии к самой сути дела, в котором он хотел поддержать императора; он предписывал условия той же самой центральной власти, которую он хотел возвысить до уровня абсолютизма. Это противоречие нанесло ущерб эффективности принимаемых им мер. В отличие от однозначного образа Ришелье, Валленштейн стал персонажем, полным двусмысленностей и неопределенностей. Поскольку Валленштейн, вместо того чтобы безоговорочно служить императору, вел рискованную политическую игру, в которой последний был лишь одной из фигур, пусть даже и самой важной, император не мог себе позволить потерять бдительность по отношению к нему ни на минуту. Кардинал Ришелье был человеком, располагающим исключительно духовными средствами; для продвижения ему необходимо было примкнуть самым тесным образом к какой-либо политически-воинской власти, к королю. Генерал Валленштейн обладал непосредственно реальным инструментом власти, придававшим ему собственное политическое значение. Однако то, что в его личной свободе движения давало ему преимущества, стало для его дела в итоге элементом слабости. Ришелье не было нужды взвешивать, стоит ли ему тягаться силами с королем; Валленштейн же находился под давлением необходимости, принуждавшей его в один прекрасный день вступить в такое состязание, в ходе которого он неминуемо становился мятежником, хотя, конечно, не мог противостоять превосходящей его силе императорской власти.

Правление тех областей, переданных во владение Валленштейну, отличалось более прогрессивным духом ведения дел; особенно успешно полководец умел осваивать новые источники дохода. В своем умении организовать дела и строить расчеты он был «современнее» своего феодального окружения; он был уже гораздо «буржуазно-капиталистичнее» их. Он был, как и Ришелье, как будто создан для того, чтобы проложить путь буржуазному господству; приверженность к феодализму отступала в нем на задний план, как и в кардинале, перед национальной предрасположенностью. Одна его манера, его подход к делам вселяли беспокойство в общественный строй феодализма; он был человеком, выпадающим из этого строя, согласно структуре своего собственного бытия. Куда бы он ни ступал, хотел он того или нет, везде он становился первопроходцем нового мира. Для своего феодального окружения он оставался взрывоопасным даже тогда, когда его обладание мекленбургским герцогством ободрило его на феодальные эксперименты. Как и Ришелье, он занял промежуточную позицию; хоть он и продвигался от феодального полюса в сторону буржуазного, радикализм чистой буржуазности был для него, как и отсталость чистого феодализма, неприемлем.

Стоя перед Штральзундом в 1628 году, Валленштейн натолкнулся на буржуазно-городских союзников феодализма; Штральзунд был, как уже часто отмечалось, немецкой Ла-Рошелью. Как Ла-Рошель заключил соглашение с Англией, так и Штральзунд заключил свой союз с Данией и Швецией. Эта государственная измена и измена родине сломили каркас империи. В трактате, о котором велись переговоры со Швецией, последней был обещан альянс при условии «родства города императору, империи и главе земельного правительства»; это условие было, однако, не больше, чем соблюдением видимости. Решающей действительностью было то, что с помощью датчан и шведов можно было прогнать имперцев из Ден-гольма. После завоевания Ла-Рошели французское абсолютное унитарное государство неудержимо пробивало себе дорогу; снятие осады с Штральзунда закрепило полное и безоговорочное поражение немецкого унитарного государства.

Ла-Рошель научила гугенотов тому, что связь с иностранными государствами не приносит пользы; город не был спасен, несмотря на помощь Англии. Штральзунд же, напротив, вследствие поддержки иностранных государств мог дать отпор самому знаменитому генералу императора. Это было сомнительным предприятием. Феодальные силы должны были считаться с тем, что в крайнем случае иностранные государства всегда могли быть призваны в роли спасителей. Валленштейн был против восстановившего светское самоуправление и авторитет епископов реституционного эдикта 1629 года, которого добились от императора католические курфюрсты, поскольку он предвидел, что эдикт не будет способствовать укреплению центральной императорской власти, а, принимая во внимание господствующие обстоятельства, отдаст на произвол чужбины отчаявшиеся протестантские чины. Такое сочетание сил — в этом он не сомневался — повергнет империю вновь в разруху и хаос. Он, конечно, прослышал о курсирующих в протестантских кругах слухах, что «Германия скорее будет предана старому варварству и дикарству, нежели пойдет по пути реституции»; он сам отмечал, что «северогерманские протестанты находятся в таком отчаянном расположении духа, что готовы заключить союз с дьяволом в аду, — лишь бы он спас их».

Католические курфюрсты отчетливо понимали причины сопротивления Валленштейна реституционному эдикту; генерал стремился защитить дело императора даже от него самого. Благодаря своей армии он обладал силой против императора, если тот готов был проявить слабость по отношению к чинам. Могла наступить минута, когда и сам император начал бы безоговорочно отстаивать императорские интересы, которые так решительно защищал Валленштейн. Это одинаково стеснило бы и Францию, и католические чины. Поэтому Франция и католические курфюрсты сразу объединились в своей общей антипатии к Валленштейну. Отец Йозеф, осторожно расспросивший генерала в Меммингене, переметнулся в регенбургский день курфюрстов 1630 года на сторону его противников. Франция «навеки» утвердила курфюрсту Баварии владение его курфюршеством; курфюрсты же обязались обезоружить империю. Если бы Валленштейн оставил свой пост, если бы его армия была расформирована, авторитет императора был бы безвозвратно утерян; а если бы реституционный эдикт был самым решительным образом и со всей строгостью осуществлен, тогда бы снова вспыхнула гражданская война. Когда Валленштейн предложил в Регенбурге напасть на французов из Эльзаса, ему воспротивились католические курфюрсты; курфюрсту Баварии Ришелье высказал свою особенную благодарность за это. Курфюрсты не скрывали, что хотели бы выбрать римским императором скорее Людвига XIII, нежели сына кайзера. Кайзер же поддался курфюрстам настолько, что он осуществил уход в отставку Валленштейна, и даже поставил под сомнение право Валленштейна на Мекленбург. Кайзер уступил территориальным государственным властям; смещение Валленштейна с должности было окончательной капитуляцией и сдачей собственных позиций центральной властью перед чинами.

Реституционный эдикт, возникший, собственно, благодаря противостоянию мыслящих партикулярным образом католических чинов, а не превосходящей мудрости некой центральной власти, на самом деле не оставлял протестантам другого выбора, как доверить их судьбу шведскому королю Густаву-Адольфу. Иностранная власть появилась в Германии, и протестанты приветствовали ее как плод их самых заветных чаяний: более плодотворно нельзя было разорвать империю на части. Швед продвигался от победы к победе; католические чины дрожали за свою сохранность; в час крайней нужды Валленштейн мог быть снова призван к должности.

После восстановления в своей генеральской должности в декабре 1631 года Валленштейн обнаружил новое положение дел; победоносная чужеземная власть овладела немецкой землей и сердцами. Раскол империи был настолько глубок, что Валленштейн не мог просто возвратиться к своим старым планам и методам. Он вынужден был принять в расчет возможное сопротивление Густава-Адольфа; необходимо было срочно удалить его из Германии, не создавая при этом перевес католическим чинам. Валленштейн хотел отделить Густава-Адольфа от Франции; он хотел, чтобы швед вместе с ним покарал курфюрста Баварии. Его скрытым умыслом было вместе с Густавом-Адольфом сломить власть католического князя, потом избавиться от Швеции и, наконец, воздвигнуть более влиятельное, чем когда-либо, господство императорской власти над ослабленными католическими и обеспокоенными своей судьбой протестантскими чинами. Между тем Густав-Адольф обязался французам не посягать на католицизм в Германии и искать дружбы князя Лиги. Таким образом, шведского короля нельзя было привлечь к делу осуществления единства империи; Валленштейн не мог достичь своей цели независимо от того, как много и как долго он для этого вел переговоры с Густавом-Адольфом. Напротив, именно этими переговорами он и навлек на свою голову недоверие католических князей, Испании и, наконец, самого императора. Он не отступал от своих планов; он избегал давать сражения, в которых либо его армия, либо армия Густава-Адольфа, либо и та и другая вместе были бы ослаблены, препятствуя таким образом осуществлению его проекта. Не что иное, как его политические планы отдаляли его все дальше от императора, очарованного Испанией и слишком нерешительного для осуществления реформы имперского строя. Валленштейн стремился к «решению религиозных и территориальных разногласий Германской империи, утверждая ее национальный характер, неприкосновенность и все объединяющую конституцию». Хоть император и предоставил ему полномочия на войну и мир, генерал не мог быть уверенным в своем суверене. Напротив, необходимым условием осуществления немецкой политики Валленштейна стало его личное возглавление течения хода событий. Быть может, он никогда и не был настолько дерзок, чтобы иметь намерение занять место кайзера, но переворот такого типа был бы несомненным логическим следствием его предприятий. Его трагическая участь была неизбежна из-за сложившихся обстоятельств в Германии. Если государственной изменой в Германии считалось укреплять центральную власть схожим образом, как она была укреплена во Франции, тогда Валленштейн должен был умереть.

В хаосе, в который все глубже и глубже погружалась Германия в последние 15 лет Тридцатилетней войны после смерти Валленштейна, обнаружилась лишь окончательная победа принципа территориально-сословной анархии. Центральная власть могла отныне лишь постепенно катиться по наклонной плоскости. Стрела, сразившая наповал Валленштейна, поразила в самое сердце и суть дела.

В то время как французская буржуазия вследствие открытия Америки обрела необозримые возможности развития, третье сословие Германии эти возможности утратило после того, как империя вследствие расцвета атлантического морского сообщения отступила в мертвое пространство мировой экономики. События, стимулом которых не являлась буржуазия, не могли развиваться в пользу Валленштейна; в принципе, генерал остался лишь человеком, обогнавшим свое время. Кто же не является своевременно, никогда не имеет успеха. В Германии не было буржуазной динамики; поэтому феодализм нельзя было прогнать с поля боя. Это сознавал император; потому он и сдался.

В феодально-сословных формах общественного строя народ немецкий вступил в новое время; это было его отличительной чертой и придавало его истории некий своеобразный окрас, которым она отчасти даже волнующе отличалась от истории других западных народов.

Tags: Германия, Эрнст Никиш, история
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments