Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (7)

Фридрих Великий

Бывали времена, когда немецкая городская буржуазия добивалась особенной защиты центральной императорской власти; милость короля представляла собой пространство, в котором непосредственно гнездились имперские города. Королевская власть двигалась в рамках широчайших горизонтов; ее имперская динамика пыталась распространиться на весь земной шар; следовавшему ей раскрывался целый мир. Там, где немецкая империя пользовалась влиянием, там новый рынок открывался немецкому торговцу; там, где имя немца было в чести и пользовалось уважением, там пользовались авторитетом и немецкие товары, и за них давали хорошую цену; кроме того, там немецким торговцам предлагали на экспорт все самое лучшее, что потом его родина принимала как ценный дар «дальних стран».

Уже при позднем правлении Гогенштауфенов Германия выродилась в провинцию; провинциальная участь не миновала и ее городов. Европейский центр тяжести двигался к перифериям: сначала к итальянским и сицилийским, позже к испанским берегам Средиземноморья, а затем и к побережью Атлантического океана. Для Гогенштауфенов Сицилия была пупом земли; чем дальше от Палермо располагались другие провинции, тем больше ослаблялась ее связь с дыханием большого мира. Гогенштауфены принесли Германию в жертву территориально-княжеским властям, обеспечивая себе тыл для политических операций в области Средиземноморья. Города осознавали, что тем самым они отданы на произвол провинциальным тенденциям, у которых отсутствовал всякий размах; крепнущее земельное княжество представляло собой ведь лишь один из способов герметизации тесного немецкого уголка. Так случилось, что города присоединились к мятежу Генриха, несчастного сына Фридриха II, юнца, поплатившегося за свое восстание против отца-императора и близоруко-своекорыстного земельного правительства долгой неволей, продлившейся до тех пор, пока он не окончил ее самоубийством.

Создание Ганзы было попыткой городов на свой страх и риск сохранить свой имперский горизонт и инстинкт глобальности; великий, великолепный, грандиозный стиль жизни необходимо было сохранить вопреки всем объективным политическим препятствиям. Но это противоречило самой природе вещей, и потому было лишено всякого будущего; наконец, наступил день, когда и города заставили вернуться в более скромное и непритязательное пространство, в котором и основалась Германия. С помощью императора они не могли больше добиться экономического успеха; каждый раз, оказывая вынужденную поддержку центральной императорской власти, им приходилось платить за издержки, поставленные в счет ненасытными князьями. Центральная власть стала более слабым элементом по сравнению с князьями; основывающийся на ней не стоял прочно на ногах; желавший с ее помощью продвинуться вперед никогда не имел успеха. Предоставлять свое дело более сильной власти заложено в инстинкте каждого экономически расчетливого человека; поэтому городская буржуазия прикидывала, не послужит ли она лучше своим интересам, став на сторону партикулярных тенденций. Да, это решение означало отказ от мирового горизонта ради узкоместного; но если из-под узкого крыла земельного правительства можно было извлечь для себя больше, чем из широкой тени бессилия императора, тогда вопрос вставал сам собой, зачем необходимо уноситься вдаль, если все хорошее находилось поблизости. Буржуа стремится к хорошей конъюнктуре; он добивается ее там, где ее находит.

Реформация без труда овладела городами, обещавшими себе большие преимущества от союза территориальных и партикулярных властей, нежели от приверженности имперским властям: королю и Папе. Немецкий городской буржуа делал ставку на суверенных повстанцев; ему казалось, что он правильно оценивает ситуацию с тех пор как Валленштейну пришлось отступить от стен Штральзунда, так и не выполнив своего изначального намерения.

Перебежав на сторону земельного княжества в борьбе против императора, немецкий буржуа принял решение, последствия которого отныне всегда преследовали его. Ему пришлось отказаться от своей склонности к великому; он стал вассалом. С тех пор немецкие города не порождали более величавых торговцев; их плодом были только более или менее успешные торгаши.

Земельный князь стал центром немецкой истории; города и их жители висели на его шее. Судьба их находилась в руках земельного князя; от его экономической политики зависело счастье городов и буржуа.

Как буйно ни процветала анархия среди партикулярных властей, тем не менее несколько территориальных властей смогли добиться своего превосходства, возвысившись над множеством других властей благодаря удачно сложившимся обстоятельствам. Сформировались иерархия и структура, основывающиеся в целом не на принципе благородства и знатности, а на критерии непосредственно очевидного успеха и на — в известном смысле — ежедневно растущем накоплении воинских сил. И в тесном кругу избранных не иссекал импульс честолюбия; их привлекала цель стать первым и оставить всех своих соперников далеко позади. В итоге даже соблазнительная надежда смогла завоевать себе пространство, что горизонт партикулярности можно расширить до полного соответствия прежнему горизонту древней, ныне распадающейся на части империи.

Курфюрст Фридрих Вильгельм видел политические перспективы, которые открывал ему Бранденбург в принадлежащем ему северогерманском пространстве; он не хотел упускать эти возможности. Его маневренная политика обнаруживала высокие претензии; его «величие» состояло в том, что он прибегал ко всем средствам, каких требовало достижение поставленной цели. Он был имперским князем, на свой страх и риск проводящим собственную внешнюю политику; его военные успехи в Швеции придавали ему смелости отставить все доводы единства империи, когда дела Бранденбурга стали для него безотлагательными. Где успешно пролагал себе дорогу Бранденбург, там не было верного пути для империи.

Фридрих, сын великого курфюрста, извлек для себя из минутной слабости Габсбурга выгоду, имеющую судьбоносные последствия: король распорядился возложить на Гогенцоллерна королевскую корону. Новый король оставался имперским и владетельным князем, занимая одновременно и новые позиции. Подкрепляя свое королевство восточной Пруссией, вырванной из польского ленного объединения и не интегрированной в границы империи, он предъявил обоснованные претензии на европейский ранг и суверенитет, против которых никакие доводы короля и империи не имели силы. Конечно, Пруссия одной ногой прочно стояла еще в обруче империи; но другая ее нога покоилась уже на основании, не являвшемся более «имперским». Пока Гогенцоллерн не мог вполне равняться с Габсбургами, продвинувшись, впрочем, очень далеко в том, чтобы стать равным ему по силе. Королевская корона на голове Гогенцоллерна стала инструментом, пробившим однажды почтенный старый склеп империи.

Зоркий глаз принца Евгения видел, что происходило; повесить нужно того, — говорил он, — кто посоветовал императору признать короля Пруссии. Евгений унаследовал политический инстинкт Валленштейна; единство и сила империи составляли его политический идеал, к которому он самоотверженно стремился. Но решения уже были приняты; даже его политическая мудрость и его военный гений не могли противостоять реальному развитию событий. Лишь третье сословие могло стать носителем тенденций централизации; с тех пор, как перевес в Германии был на стороне феодальных властей, политическое раздробление прогрессировало; в нем осуществляла самое себя неопровержимая логика исторических обстоятельств. Перед принцем Евгением стояла неразрешимая задача; он с необходимостью должен был потерпеть поражение, в том числе и по причине своей принадлежности по происхождению, социальному положению и непосредственному отношению к жизни круга феодальных властей.

Король Фридрих Вильгельм I действовал осторожно с точки зрения политики силы: он противостоял каждой попытке восстания против империи. Вероятно, он понимал, что впутался в бесперспективное дело; империя была еще не настолько слаба, чтобы не совладать с прусскими повстанцами. Но ему удалось подготовить будущее восстание с педантичной основательностью; он создал мощное войско, взрастил покладистую бюрократию и позаботился о финансовых резервах. Повинуясь пока империи, Пруссия накапливала средства принуждения, чтобы однажды не быть принужденной к повиновению.

Из останков того Гогенцоллерна, еще вынужденного уважать власть империи, возродился мститель, предъявивший ей прусский счет и повлекший за собой тем самым банкротство империи. Фридрих Вильгельм создал условия, позволившие, наконец, проявлять непокорность по отношению к империи; его сын Фридрих со всем пылом своей молодости решил испытать прочность и неуязвимость вновь созданной прусской реальности.

Феодально-партикулярная власть рискнула помериться силами с империей и выдержала этот поединок; таким образом авторитет императора был разрушен в своем основании; с тех пор он обладал лишь фиктивным значением, не имея никакого веса в мире реальности. Равновесие, установившееся между Пруссией и Австрией, значило, что часть, чувствовавшая себя достаточно сильной, чтобы быть противником целого, уже эмансипировалась от него. Хоть и не угасла еще идея целого, но она не имела более императивной силы; целое было слишком ослаблено, чтобы практическим образом осуществить торжественно обещанное идеей. Сложив немецкую императорскую корону в 1806 году, Габсбург покончил с иллюзией, действительный конец которой был положен еще победами Фридриха. Фридрих сломил льву, немецкому императорству, хребет, Наполеон дал ему затем лишь пинка в спину.

Фридрих усилил власть Пруссии до того уровня, на котором в ее партикулярном существовании пробудилось честолюбие перерасти самое себя. Переваривая Силезию, Пруссия вошла во вкус завоеваний. Территория ее была раздроблена и несбалансирована, поэтому были все основания для придания ей цельности, увеличив ее размеры. Произошло это за счет мелких партикулярных образований; прошли те времена, когда традиционное дедовское, тщательно оберегаемое императорским величеством право было защитой слабых. В водах малых немецких государств Пруссия стала акулой, поглощавшей мелкую рыбешку, приходившуюся ей по вкусу; половина Саксонии была ее последней жертвой. При этом она ничуть не теряла сознания своей, прусской самобытности; забывать свои феодально-партикулярные истоки и отрекаться от них она не хотела.

Пруссия начала свое восхождение, повинуясь закону, которого она не могла миновать: После того, как в Германии потерпела поражение политическая тенденция централизации, которое отдаленно спровоцировало буржуазное мировосприятие, неожиданно вновь укоренились сословные элементы. Рост Пруссии основывался на тщательном осознании и основательном использовании этого шанса. Линия судьбы Пруссии стоит в обратной зависимости от линии судьбы немецкого буржуазного мировосприятия; Пруссия исполнена жизненных сил и имеет многообещающие перспективы, только когда буржуазное восприятие мира иссякает и чахнет. Начиная с того момента, когда дух буржуазии заполонил немецкое пространство, Германия безудержно катилась по наклонной плоскости. Пруссия была либо феодально-партикулярной, либо нет; но буржуазной, в смысле централизованного однонационального государства, быть она не могла. Феодально-партикулярный рельеф ее истоков продолжал действовать и предал цельность всем ступеням ее исторического развития.

Естественно, Фридрих, возвысивший Пруссию, проявлял безошибочный инстинкт логики и существа прусского существования. Пруссия должна была остаться феодальной. Он уволил буржуазных офицеров, которых нанял его отец, и предпринял меры, чтобы дворянство было единственным сословием, могущим занять ведущую в государстве позицию. Капитан рекрутировался и выплатил денежное содержание своим рядовым, как это сделал бы барчук своей дворне; рота была его собственностью, на которой при беззастенчивом ведении хозяйства можно было хорошо нажиться. Роль буржуа состояла лишь в улучшении общего благосостояния, за счет которого кормилась бы потом государственная казна; за ним ухаживали, как ухаживают за несушкой, кладущей яйца, в которых нуждаются. Но в делах государственной политики он должен был молчать и повиноваться. Крестьянская политика Фридриха не целилась против феодального принципа, она была необходимым приспособлением общего феодального положения к требованиям времени, мудро предотвращающим накопления взрывоопасных материалов.

Фридрих правил своей страной, как барчонок управляет своей усадьбой; золото притягивало его меркантилизм так же, как и крестьянина притягивают наличные деньги.

Союз князей, организованный Фридрихом в конце его жизни, дополнительно укрепил защиту партикулярного интереса; на этот раз прусский партикуляризм предпочел объединенные усилия действиям с обнаженным оружием. Фридрих видел, что подрывает прусский феодализм, поддерживая немецкую духовную жизнь; он почуял буржуазный дух немецкого просвещения и остерегался потому благоприятствовать ему.

Французскому же Просвещению он был верно предан; его двор был полон французских «декомпозеров». Он делал все, что мог, чтобы Просвещение во Франции прогрессировало. Ранке высказывал уже однажды подозрение, что он делал это, чтобы загубить французскую монархию. В борьбе за европейскую позицию Пруссия была вынуждена состязаться с абсолютистской Францией Бурбонов. Имелись все основания для предположения, что Франция могла быть отодвинута на задний план, если бы ее феодальная структура общества была подвергнута процессу разложения. Тот, кто видел силу государства в его феодальной общественной организации, должен был отождествить прогресс буржуазного духа с политической чумой, которую с удовольствием можно накликать на голову своему сопернику. В буржуазной тенденции Фридрих воспринял лишь акцент отрицания феодально упорядоченного мира; Франция все же могла погибнуть в хаосе столкновения отрицающе-буржуазных и утверждающе-феодальных властей. Фридрих и представить себе даже никогда не мог, что буржуазная тенденция, одержав верх хоть раз, подчинит все общественные, политические и духовные дела новой системе порядка. Он неверно истолковал предсмертную агонию феодального общественного строя Франции; думая, что ускоряет ее смерть, он на самом деле свершал акт рождения. В тот момент он был повивальной бабкой рожающего организма, воображая, что окончательно добивает умирающего. Судороги, в которых билась Франция, были не предсмертными конвульсиями, а схватками: отнюдь не падение Франции прокладывало себе так дорогу, а дитя, вызвавшее однажды на свой суд Пруссию.

Вечное немецко-французское противоречие меняло свое историческое обличие; ввиду этих новых форм проявления был обретен новый смысл и достигнуто новое понимание неразрешимой немецко-французской полярности. Франция стала буржуазной властью, первопроходцем идей свободы, равенства, братства; Пруссия же защищала систему ценностей феодального прошлого, принципы воинствующего достоинства, дворянских привилегий и беспрекословного послушания буржуазной и крестьянской свиты. Фридрих оставил Пруссии после себя феодально-консервативную претензию на миссию, которую она пыталась противопоставить буржуазно-революционной Франции почти целое столетие, до 1918 года.

Tags: Германия, Эрнст Никиш, история
Subscribe

  • Русское движение

    Одна из главных проблем русского движения в том, что его возглавляют (в том числе и идейно) некие мутные люди, с неизвестными источниками…

  • Читаю в новостях...

    Читаю в новостях: "Глава автономии цыган назвала свою версию конфликта..." А у русских нет - ни автономии, ни своего представительства. Поэтому и…

  • Крылов радостно цитирует сотоварища:

    "Родившийся на Украине русский писатель Гоголь писал про всяких "козаков" как Майн Рид про индейцев. Собственно, вся эта "русскоязычная украинская…

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments