Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Category:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (8)

1789 год

С тех пор, как Ришелье сломил самоуправство великих династий, между социальными слоями во Франции установилось равновесие власти, имевшее роковые последствия. Ни одно социальное сословие не было достаточно сильным, чтобы монополизировать государственный аппарат, существующий относительно обособленно от соперничающих сословий и возвысившийся над ними до позиции третейского судьи; это социальное равновесие власти послужило основой княжескому абсолютизму. Редко государственный аппарат был социально более независимым, редко автономия его была более несокрушимой, нежели во времена княжеского абсолютизма; здесь нашло свое воплощение государство «в чистом виде», придерживающееся собственной логики и непосредственно следующее своим «высшим государственным интересам».

Однако внутри этого социального организма отдельные слои, застывшие в равновесии власти, были склонны двигаться в различных направлениях. Дела первого и второго сословия были плохи, они катились по наклонной плоскости. Медленно и постепенно, но с ужасающей неудержимостью ускользала у них почва из-под ног; у них не было более ни надежды, ни будущего.

Третье же сословие почуяло выгоду для себя; ход событий сам вознес его на высоту; оно могло довериться своей звезде; с каждым днем оно обретало все большую уверенность в том, что час его скоро пробьет.

Рост влияния буржуазии обнаруживал себя в энергичном расширении духовного поля, находившегося под властью буржуазных идей. Буржуазия составила себе собственное мнение о делах посюстороннего и потустороннего мира и все более самонадеянно требовала, чтобы все разделяли его. Ее идеи имели наступательный характер; они оспаривали место у идей, доставшихся в наследство от традиции, — так же, как и сама буржуазия хотела заменить связанный феодальный строй свободным строем денежного хозяйства. Она «просвещает»: прошлое не только не заслуживает уважения, которого оно домогается, но и червоточит, вредит, пропитывает все вокруг себя гнилью. Просвещению пришлось открыть глаза народу, до сих пор считавшему существующее состояние общества неизменным; если бы удалось разоблачить это состояние общества, то оно не смогло бы никого найти себе в поддержку, кто был бы готов хотя бы палец о палец ударить ради него.

Шаг за шагом был разрушен фундамент ценностей, на котором прежде возвышалось феодальное строение общества. На протяжении столетий оно приводило в свое оправдание прямую божественную волю; оно было сильно скомпрометировано поставленным под сомнение существованием самого Бога. Тысячелетние истоки нельзя было более использовать в своих целях, так как традиция прекратила быть чем-то принципиально достойным уважения. Никакие заслуги гордого прошлого не признавались, потому что прогресс, требующий свободного пути, радикально утверждал даже новое летоисчисление, которое изгоняло все, что предшествовало собственному настоящему, в пространство ни к чему не обязывающего доисторического времени. Социальное деление представлялось искусственно поддерживаемым состоянием; оно противоречило природе. Как только его начали противопоставлять природе, его партия была проиграна. Призыв Руссо «Назад к природе!» был политическим паролем взрывоопасной силы. На самом деле буржуа не желал ползать на четвереньках по лесной чаще: «природой» была для него социальная бесформенность, которой он и придерживался, чтобы сломить гнет феодального царства форм. Старое социальное деление основывалось на наследственных правах. Эти права находились в вопиющем противоречии к естественному равенству внутри человеческого рода: не природа вкладывала их в колыбель новорожденному; исключительно социальная среда порождала неравенство. Неравенство навязали человеку внешним принуждением; в основе ее не лежало никакой объективно-естественной необходимости.

Привилегиям противопоставили естественное право, истинное право; истинное право строго придерживалось основополагающего факта человеческого равенства. Перед судом истинного права была обличена пирамида феодального общественного строения как «преступление против человечности». Функционирование и сохранность общественной пирамиды обеспечивались пока созданной системой принуждения; но опора эта не спасла ее. В моду ввели разум; только то, что прошло испытание разумом, имело право на существование.

Восхваляя разум, на насилии ставили клеймо гнилого дела. Каждое полагающееся лишь на власть положение вещей приобретало сомнительную репутацию; оно изначально казалось предприятием подозрительным, темным, пошлым, предосудительным и жалким. Выступая при этом в роли государственной власти и будучи, к тому же, заодно с феодальным обществом, принуждение — в форме государства — вынуждено было доказывать свою легитимность; вопрос о сущности государства был, таким образом, поставлен, чтобы лишить феодальное государство всякой почвы под ногами. Так как существование Бога стало сомнительным, государство вообще не могло теперь притязать на божественное происхождение; а поскольку оно было вынуждено отказаться от божественного происхождения, суверенное положение короля вместе с его дворянско-феодальным окружением безнадежно повисло в воздухе. Бог растворился в небытии, и вследствие этого внезапно сгинул и субъект, выполняющий государственно-созидающую функцию; наконец, «народ» опомнился, что на самом-то деле именно он и является этим субъектом: посредством договора он создал государство. «Каждый из нас передает в общее достояние и ставит под высшее руководство общей воли свою личность и все свои силы, и в результате для нас всех вместе каждый член превращается в нераздельную часть целого».

Истинным сувереном является народ; от народа, а не от Бога получает глава государства свои полномочия правления. Государственная власть, действующая против народа, абсурдна; по отношению к ней народ обладает правом на сопротивление. В этом случае народу по закону полагается призвать власть к порядку, преобразовать и взять ее таким образом в свои руки, чтобы направить ее на путь истинной воли народа. «Нет и не может быть никакого основного закона, обязательного для народа в целом, для него не обязателен даже общественный договор». Теперь ему вовсе ничего не стоило освободиться и от институтов принуждения феодального государственного и общественного строя!

Государство, основывающееся на всеобщем соглашен нии, не посягает на свободу человека; между тем каждое государство, осуществляющее право сильнейшего, надевает на человека кандалы рабства. «Отказаться от своей свободы — это значит отречься от своего человеческого достоинства, от прав человеческой природы, и даже от ее обязанностей». Право рабства «ничтожно не просто потому, что оно неправомерно, а в первую очередь потому, что оно абсурдно».

Это неприкосновенная аксиома: «человек рождается свободным, но повсюду он в оковах». Оковами являются общественные и государственные учреждения; народ действует нравственно, стряхивая эти оковы, как только он в состоянии их стряхнуть.

Институты социального принуждения феодального общества были привилегиями, принадлежащими предпочтительно дворянству, — материальные и личные тяготы, истязавшие народ, преграждавшие свободный путь цеховым умельцам и их бенефициям. Они находились в таком же вопиющем противоречии к правам человека, как и к идее свободы. Таким пониманием они были обезглавлены; они стали «позором для человечества».

Динамическая аура стремящейся ввысь буржуазии была настолько интенсивной, что частично даже феодальное общество — против своего собственного социального и политического интереса — подпало под чары буржуазной идеи. Дворяне и высшие духовные лица становились скептиками, бросали Бога на произвол судьбы и презирали традицию, принимая сторону прогресса; они становились просветителями, перейдя на сторону Вольтера, Руссо и энциклопедистов, даже в салонах дворянства вступаясь за права человека, свободы и равенства. Это было симптомом того, что феодальное общество не верило больше в свое дело, не ставило его больше ни во что. Поэтому оно теперь и не могло эффективно защищать его. Оно пользовалось еще своими привилегиями, не имея при этом, однако, спокойной совести; оно двигалось еще в рамках унаследованных жизненных укладов, ни во что, однако, их уже не ставя. Но оно не самоустранилось; оно хотело наслаждаться сладкой привычкой своего привилегированного и расточительного существования до той минуты, когда судебный исполнитель — или палач — переступит его порог; его сердце, не имея надежды на будущее, цеплялось за последние дары мгновения. Звон бокалов звучал еще, когда тени смерти уже опускались на их празднично убранные столы; в таком запоздалом цинизме феодальное общество, стоя на краю пропасти, хваталось за последние дары жизни, до которых оно могло еще дотянуться, в этом отсутствовали пафос и сентиментальность.

Даже имея победу уже в кармане, буржуазия боролась, скрывая свои истинные намерения; она хотела слыть споспешницей свободы, равенства, прав человека вообще; этот «серый рыцарь» вставал в позу ментора против фривольности, люкса, расточительной роскоши феодального общества. Никто не должен был заметить, что защищал он великие идеи лишь для того, чтобы, подчинив их себе, запрячь, наконец, их, обезоруженных и обессиленных, в упряжку частных буржуазных интересов. Чем увереннее была буржуазия в успехе собственного дела, тем более открытую игру она вела; в конце концов она совсем перестала скрывать, что за всеми этими грандиозными, взволновавшими весь мир усилиями, стоял исключительно буржуазный интерес, и ничего другого. Решающим моментом духовного восстания одного из столетий стал буржуа; буржуа завершил стремительный подъем, достигший, казалось бы, невозможного; с какой стороны ни рассматривать основание мирового переворота, — им поистине является буржуа. Сийэс раскрыл свои карты одним из первых: третье сословие есть все, все, а что не есть третье сословие, есть ничто. Третье сословие — это разум, это природа, это народ, это государство, это нация. Только буржуазное разумно и естественно; кто не является буржуа, стоит за пределами общности народа, он — государственный враг, не принадлежащий к нации. Моральный, то есть кредитоспособный, буржуа представляет собой идеал этого времени; нет иных благодетелей, кроме его благодетелей. Вспыхивает настоящий педагогический фанатизм; жантильом проиграл, примерный ребенок буржуа — Эмиль — занимает его место. Все, всегда и везде воспитывают друг друга; каждое административное учреждение охвачено неистовством воспитания. Даже Комитет общественного спасения деградирует до учебно-воспитательного учреждения; Робеспьер предстает государственным наставником буржуазии. Гильотина представляет собой лишь особую разновидность батога; самым изящным образом сломит она хребет всякому упрямцу, не подавшемуся на путь буржуазной благодетели.

В 1789 году буржуа добился того, о чем он прежде и мечтать не смел; теперь он приступил к последней фазе разрушения феодального общества. Он действовал при этом с педантичной основательностью. Поскольку нация стала монополией третьего сословия, последнему легко удалось поставить клеймо воплощенного предателя народа и родины на каждом не-буржуа. Оно обладало привилегией устраивать резню, не испытывая опостылевших ему угрызений совести: изменников родины можно было истреблять как паразитов. Буржуа скроил себе государство на свой вкус; государство должно было стать инструментом, исправно выполняющим свою функцию при разбойничьих набегах на работающие массы и цветные народы. Наступило время буржуазных однонациональных государств, не сочувствующих тому, кто смотрит на вещи небуржуазными глазами и не ценит буржуазный мир как самый лучший из возможных миров. Общественный договор представлял собой схему, по которой буржуа конструировал уклад своих государств; в нем были тщательно учтены все основоположения, с помощью которых он надеялся достичь успеха. В то же время обнаружилось, что идеи, взволновавшие его время, составляли всего лишь его идеологическую стратегию политической борьбы; понятийно-логическое и этическое содержание лозунгов было ему глубоко безразлично. Таким образом, он хотел лишь предать публичному позору феодальный общественный строй; пристыженный и разочаровавшийся в самом себе, последний вынужден был уступить место буржуазному строю. Кому, однако, не терпелось разобрать буржуазное общество по косточкам и проверить, принимает ли оно всерьез собственные блестящие лозунги, тому результаты этого осмотра преподносили самые неожиданные сюрпризы. Оно предало презрению феодалов, которых ему пришлось атаковать; но оно ни в коем случае не хотело допустить, чтобы рабочая креатура, из которой оно выжимало все соки, предала его суду тех же блестящих идей, которым проиграло процесс феодальное общество.

Ибо как феодальному, так и буржуазному обществу были необходимы люди, из которых оно могло выжимать все жизненные соки; разница состояла лишь в том, что буржуа использовал другие методы. Буржуазная революция не хотела окончательно положить конец выжиманию соков из людей; она преследовала лишь изменение методов этого выжимания. Добившись изменения, она достигла своей цели; наступил срок заключительного акта революции. Буржуа испытывал потребность в консолидации; он достиг всего, к чему стремился; каждый дополнительный шаг лишил бы его плодов, которыми он хотел наполнить свои карманы. Радикализм, не удовлетворившийся одним лишь политическим равенством, а требовавший еще и экономического равенства, обанкротил бы буржуа, прежде чем тот успел основательно нажиться. Тут он был безжалостен и беспощаден; тут он всегда был готов призвать на помощь своих Кавеньяков и Галлифе и предоставить им самые обширные полномочия. Они могли расстреливать толпы по законам военного времени, так и не моргнув своим гуманным глазом.

Однако после этих радикальных событий, вызванных Бастилией, необходимо было проделать полагающую основы и более обширную работу, нежели работу солдафонов типа Кавеньяка и Галлифе; для этого потребовался уже Наполеон. Освобожденные от оков элементы вознесли буржуа на позиции экономического, общественного и политического могущества; теперь ему нужен был «сильный человек», который укротил бы те же элементы, для того чтобы они не спустили его опять в пропасть бессилия.

Правда, этот сильный человек отнюдь не был настолько силен, каким он выглядел. Социальный слой, поднявшийся на гребне революционного оползня, беспрекословно повиновался его слову, если оно свидетельствовало о благосклонности к мероприятиям, приостанавливающим движение оползня. Миллионы людей готовы повиноваться еще прежде, чем является диктатор, требующий подобного повиновения. Ему позволено задушить свободу, потому что сословие, зовущее его, боится, что свобода кокетничает с низами. Прежде «низами» были они сами; теперь они презирают все, что осталось внизу, как раньше, до революционного прорыва, презирали их самих. Объем полномочий сильного человека превышает возможности их действительного применения. Если инстинкт ему правильно подсказывает, к интересам какой социальной группы ему стоит взывать, тогда во всех своих начинаниях он найдет преданных ему людей, опережающих своим действием его приказы. Его «сила» представляет собой оптическую иллюзию: поскольку он наводит порядок, предполагается, что прежде сопротивление было сломлено, хотя на самом деле с самого начала не было никакого сопротивления. Взятый отдельно — он ничто; он всего лишь инкарнация душевного и духовного состояния социального слоя, стремящегося вновь обрести твердую почву под ногами и нуждающегося в ком-либо, кто задал бы ему направление, возглавляя его. В собственном его значении даже нет надобности; его значимость основывается на его ценности для своей социальной группы. Его человеческий и интеллектуальный уровень гармонирует с уровнем социального слоя, управляющим делами и исполнителем истории которого он является. Следовательно, каждый народ имеет того Наполеона, которого он заслуживает.

Французская буржуазия обрела своего Наполеона I после 1789 года. Он водворил порядок и гарантировал безопасность внутри Франции, избавив тем самым буржуа от необходимости и впредь трепетать перед радикальными якобинцами. Гражданский кодекс установил, что отныне должно считаться истинной справедливостью. Справедливо, что буржуа останется в безмятежном владении своей революционной добычей, что он отныне является господином положения; справедливо все, что полезно для его дел и что гарантирует ему защиту от давления низов. Несправедливо все, что ставит в опасность его частную собственность, и все, что чинит препятствия его частной инициативе. Внутриполитической миссией Наполеона было развеять все сомнения в том, что буржуазное право представляет собой истинный и конечный смысл революции. Каждый, кто не усвоил это право, должен был молчать, пока право это не вошло в повседневную привычку; свободу отложили в сторону, дабы она не смогла учинить протест, пока он мог еще поколебать не устоявшееся состояние. Буржуазное общество пускало корни в еще неосвоенную почву, чтобы зажить потом в ней полной и многогранной жизнью; Наполеон ухаживал за ним со всей строгостью педагога, пока тот не нарастил свой костяк чужим мясом.

Французскому национальному государству нужно было справляться не только с внутренними проблемами; ему нужно было пробиться и утвердиться и во враждебно-феодальной среде. Центральная и Восточная Европа были до сих пор организованы феодальным образом; существование буржуазного однонационального государства слыло там кощунством по отношению к божественному мировому порядку точно так же, как и сто лет спустя большевистское государство казалось буржуа преступлением против всякой этики и высшего разума. Составлялись заговоры против национального государства; в системе феодальной государственной власти французские дворяне-эмигранты занимали ту же позицию, на которую еще в 1917 году претендовали буржуазные белорусы [? видимо, ошибка переводчика или редактора, очевидно, имелись в виду русские белоэмигранты - wg] на капиталистическом Западе. Войны было не избежать; буржуазная Франция вынуждена была добиваться уважения феодальной Европы победоносным оружием.

Этим войнам была свойственна целесообразная тенденция уравнивания пути — конечно, лишь в известной мере — синхронизации и координации феодальной Европы с буржуазной Францией; если эти две организующие системы должны были сосуществовать, им необходимо было каким-либо образом приспособиться друг к другу. В ходе войны эта адаптация и состоялась. Поражения феодальных властей сломили закостенелость и неприступность феодальной системы; там, где продвигались французские труппы, феодальные принципы вынуждены были заключать с ними компромиссы. В тот момент, когда высшее дворянство Эрфурта преклонило колени пред Наполеоном, идея феодального строя безвозвратно утратила свою честь и достоинство, так что никакие усилия не вернули бы ей былой блеск. Наполеону благоприятствовал тот факт, что в Центральной Европе над тем же делом трудились буржуазные силы, содействовавшие тем самым Франции и сломившие, таким образом, хребет феодальной несговорчивости собственных отчизн. Со временем Франция Наполеона сделала со своей стороны некоторые уступки феодальному образу жизни; это упростило необходимый процесс уравновешивания.

Наполеон преобразовал феодальную Европу своими победоносными сражениями настолько, что она вынуждена была примириться с буржуазным национальным государством Франции. В данном случае на его стороне была логика истории. После 1812 года даже победоносные князья не обладали достаточным честолюбием, чтобы проводить феодальную реставрацию Франции. Пытаясь в 1812 году навязать слишком далеко расположенной России тот же компромисс с французским стилем, которому вынуждены были покориться и французские соседи, Наполеон взялся за предприятие, в котором объективно не было никакой необходимости; следствием этого было его поражение. Полководец подчиняется тому же закону, что и диктатор; их успех гарантирован лишь в том случае, если они осуществляют объективный ход вещей. Французскому национальному государству суждено было, очевидно, устоять перед лицом нижних социальных слоев и феодальной Европы; потому Наполеон был и диктатором и полководцем. Славой и блеском завоеваний он был обязан естественному ходу вещей и далеко не от него зависящему успеху своей диктатуры; он одерживал победы и на поле боя, и в сенате благодаря иллюзии выполнения тех дел, которые на самом деле свершались сами по себе. Секретом его величия было умение кукарекать в тот момент, когда восходило солнце. Получалось, будто солнце вновь и вновь обязано своим восходом его таланту. Его честолюбивое усердие, всюду и везде вставлять свое словцо, где ему только позволяла принимать участие судьба, производило убедительное впечатление и лишало всякое сомнение дара речи. Его действия служили, по сути, всегда лишь необходимым поводом для того, чтобы события пошли своим чередом. Пока случай благоволил ему, даже его ошибки оборачивались удачей для него; он мог делать, что хотел, в итоге он всегда вкушал неожиданно свалившиеся на него плоды.

Буржуазное общество было чем-то новым для мира, в который оно вступало. Одним своим существованием оно бросало вызов всему существующему порядку. В природе вещей заложено, что каждое явление, выпадающее за рамки традиции, носит наступательный характер. Именно в этом смысле Франция с 1789 года и Империя корсиканцев перешли в открытое наступление. Каждый воинствующий элемент волнует фантазию, подкупает своим блеском, яркостью и размахом. Репрезентант общего положения эпохи в первую очередь притягивал взгляд, обращенный на Францию, и казался источником всего света и первопричиной всех ощущаемых энергий буржуазного общества Франции.

Когда, однако, все дела Франции и Европы были улажены, Наполеона бойкотировали. От «судьбоносного человека» ничего не осталось, кроме жалкого глупца, чей театр на острове Святой Елены не заслуживал даже той жалости, которую он вызывал. Когда в его распоряжении остался лишь он сам да его маленький остров, когда обстоятельства были уже не в его пользу, вдруг обнаружилось в его сущности диктатора и полководца сугубо частное существование, которое по своей бесцветности было и пугающим и поразительным.

Tags: Германия, Франция, Эрнст Никиш, история
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments