Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (9)

Последние дни стараюсь больше быть на свежем воздухе, писать особо не о чем, поэтому сегодня - продолжение Э.Никиша.

Священный союз

Даже после того как Габсбург сложил свою корону, Австрия сохранила свои имперские организационные формы: она осталась «державой», чтобы не утратить свои исторические полномочия политического объединения в едином государстве народов различных национальностей. Ее инстинкт подсказывал ей, что национальная идея таила в себе взрывоопасную для австро-венгерской монархии силу; но ее буржуазный сегмент был еще недостаточно развит, чтобы в полной мере ощутить эмансипационное вожделение. Таким образом, решение национального вопроса не было для Австрии безотлагательным; так как третье сословие не объявляло национальной войны традиционному положению вещей, в организации феодальной обороны не было надобности. Соответственно Австрия придерживалась своего феодального характера; но в то же время ей нельзя было упорствовать в этом. Еще не пришло время быть начеку. Несмотря на то что в своем феодальном существе она не подвергалась опасности, она остро чувствовала свою антагонистичность по отношению к революционной Франции и не могла, настаивая на своем феодальном существе, избежать конфронтации с Францией Наполеона.

Государственное существование Пруссии зиждилось на ее феодальном укладе; феодальная структура общества представлялась здесь не только лишь наследием прошлого, но и была всеобъемлющим «принципом», со строгой гордостью отстаивающим свою неприкосновенность. Она осознавала всю феодальность своей государственности с той же ясностью, с которой Франция осознавала буржуазно-национальный характер своей государственности; следовательно, военное столкновение Пруссии и Франции было неизбежно. Ощущая собственную слабость, Пруссия пыталась, однако, избежать этого объективно необходимого столкновения; стремясь уберечься от него, она не останавливалась ни перед какими унижениями собственного достоинства. Но буржуазный дух мог быть уверенным в своем деле в Европе, лишь выдержав испытание воинской силой Пруссии. Фридрих Великий был внушающим ему ужас жупелом, пока Наполеон не преодолел его наследие, сбросив его с коня и заставив его пресмыкаться. Когда Наполеон присвоил себе меч Фридриха, стало очевидным, что в Европе не было теперь никого и ничего, чего могла бы опасаться буржуазная идея.

Будущее мира решилось в Йене: отныне как минимум на несколько следующих столетий оно принадлежит буржуазному строю; тюрингские поля сражений передали командование ходу дел и событий идеям 1789 года. Развалившаяся там политическая и общественная структура была отныне приговорена плестись в хвосте процесса европейского развития. Лишь ассимилируясь, идя на уступки и реформируя себя, или, короче говоря, постепенно «обуржуазиваясь» в рамках своего общего феодального характера, могла она оправиться и продолжить свое существование. Прусские реформисты осознали это; но тем не менее их противники были правы, угадывая за более чем сдержанными реформами биение якобинского сердца.

Довольно своеобразную позицию среди прусских реформистов занимал барон фон Штейн. Ни один немецкий буржуазный историк так и не смог предоставить ключа к разгадке тайны его личности. Стараясь восстановить контуры его существа, его личности и основные черты деятельности, никто так и не нашел исходной точки, из которой развернулся бы закон определенности его динамичной фигуры. Поэтому его образ так и остался туманным; в итоге все разглагольствования о нем не смогли скрыть отсутствие рельефности в представлении о нем.

Штейн был владетельным князем, никогда не забывающим, чем он обязан собственному прошлому. В крови у него была горечь о том, что некоторые сословные семейства, добившиеся титула баронов, позже самым бесцеремонным образом обошлись с менее удачливыми представителями сословного дворянства. Зависимость, почти подневольность, в которую были ввергнуты сословные землевладельцы абсолютной княжеской властью, заставила его возроптать: но, хоть он и был повстанцем, не следует стричь его под одну гребенку с революционерами 1789 года. Ввиду отсутствия у него буржуазных инстинктов его ни на минуту не принимали во внимание как возможного сторонника французской революции. Реформы, преследуемые им, не брали своего начала в Общественном договоре Руссо. Кроме того, буржуазный дух нашел свое выражение в форме современного национализма, а Штейн не был националистом; ему ничего не стоило раздуть пламя войны со стороны России и править позже Восточной Пруссией именем царя.

Он не любил Пруссии, хоть и служил ей; Пруссия должна была поплатиться за ту службу, которую он нес, формируясь в согласии с теми представлениями, которые он составил себе о структуре государственности вообще. Феодальный землевладелец должен был избежать участи бюрократа или царедворца; поскольку прусская логика сводилась именно к этой цели, он никогда не был логичным пруссаком. Но он готов был смотреть правде в глаза; он знал, что Средневековье уже закончилось и что реставрация сословного общества в первоначальной форме уже невозможна. Он искал «наиболее прогрессивное» решение; ему казалось, что он следует верному пути, ориентируясь по английскому образцу. Если он и подпадал под влияние революции, то уж точно не французской, а английской; среди джентльменов, пославших на эшафот короля Карла, он чувствовал себя своим человеком; а с citoyen, обезглавивших Людвига XVI [Людовика, опять ошибка редактора], его не объединял ни один соединительный мост. Хотя английская революция и разрушила могущество знатных семейств, но землевладельцам удалось удержать поводья в своих руках. Раз приходилось сносить верховное положение над собой короля, то нельзя было ему позволить занимать решающие позиции; парламент, в котором задавало тон дворянство, занял влиятельное положение.

Вынужденным ограничить свое влияние владетельным князьям удалось все-таки в качестве джентльменов удержать бразды правления. Единая репрезентативная глава державы представляла весь строй в благовидном свете и избавляла от неприятностей, причиняемых видом и вмешательством глав земельного правительства и неудачливых королей-самозванцев, которые поистине ничего из себя не представляют и ничего не стоят. Затаенные обиды владетельных князей распаляли планы имперских реформ Штейна; посредством «самоуправства» медиатизированные сословия должны были вновь добиться успеха. Отмена крепостного права принесла бы с собой свежее дыхание ветра, необходимое для процветания государственных учреждений по английскому образу и подобию. Она бы не стала, наконец, и препятствовать «немецким лордам» в осуществлении системы фермерского хозяйства того типа, который послужил на пользу английским лордам.

У немецкого дворянства было еще будущее, если бы реформы социальной и политической ситуации в Германии протекали по английскому образцу; конечно, положение его радикально изменилось, но оно все равно оставалось социально и политически ведущим сословием. Французская революция выдвинула на первый план citoyen. Народы делали ставки на буржуа охотнее, нежели на джентльмена; оставаясь уважаемым воплощением английской самобытности, джентльмен все же выходил из моды везде, где нужно было заново обосновываться. Общественный договор больше соответствовал духу времени Германии, нежели Magna Charta; французы завоевали европейский континент для типа буржуа прежде, чем тип джентльмена приступил к действию. Поэтому Штейн был беспощаден к Наполеону так же, как и англичане.

Таким образом, барон фон Штейн находился в разладе с определяющими тенденциями своего времени. Когда Германия из потребности самосохранения собралась спустить паруса французской революции, барон фон Штейн уже извлекал уроки из английской революции. Он либо отвечал молчанием, либо не отвечал вовсе на вопросы, поставленные ему неотложными обстоятельствами. Поэтому он и не мог удержаться в Пруссии; не являлся тем немецким клином, который смог бы выбить крепкий французский клин. Конечно, он был человеком действия в дни, требовавшие такого человека; но его действие не имело успеха, оно в корне неправильно истолковывало историческую ситуацию. По этой причине этот волевой человек и позже не сделал карьеры; его время не предоставило ему полномочий, не возложило на него своей миссии. Он действовал на свой страх и риск и погряз в итоге в незначительности частного существования. Немецкий пациент чувствовал, что английский рецепт его не излечит; он отвернулся от Штейна, который хотел ему навязать его. В начале XIX века Германия, наконец, собралась вступить в поток буржуазного движения; Штейн, стремившийся модернизировать феодальное наследие во имя его сохранения, был слишком «несовременным», чтобы получить возможность руководить в роли государственного деятеля ходом немецких событий; с самого начала Штейн шел, так сказать, по тупиковому пути.

Остальные прусские реформисты расходились со Штейном в том, что их стремление к обновлению определялось желанием побороть наполеоновскую Францию ее же собственными средствами; Пруссия должна была получить четко отмеренную дозу буржуазного духа, необходимую для того, чтобы стать достойной соперницей Франции. Интенсивность нового духа, которым они были охвачены, проявляется яснее всего в исключительной судьбе Клаузевица. Не случайно вместе с фигурой Клаузевица часто упоминается Макиавелли. По специфике своего мировоззрения, своей этики и даже своей литературной и личной судьбы Клаузевиц — Макиавелли Пруссии.

Распад феодального образа жизни, давший знать о себе в начале XIX века, Италия преодолела еще во времена Ренессанса. Феодальный мир есть в то же время и христианский мир: бытие рассматривается с точки зрения религии и объясняется исходя из идеи божественного порядка. Каждая вещь, каждое событие есть лишь оболочка истинного смысла и значения, вложенного в них небесами, потусторонним миром; вещи и события лишь замещают сверхчувственное трансцендентное, они являются действительностью лишь постольку, поскольку в них действует Бог. В своей земной преходящей структуре и особенностях они безынтересны; истинный интерес представляет собой раскрытие их метафизической тайны. Познание есть отыскание тайного божественного смысла.

Перенесение акцента на мирское и посюстороннее послужило импульсом для противодействия царству феодального порядка. У человека появился вкус к земному, и он нашел, что земное достаточно весомо и наполнено смыслом само по себе, чтобы не нуждаться в ревальвации небесными кредитами. Он обнаружил, что каждая вещь имеет свою, в ней самой заложенную закономерность, и что тайна ее разгадана, как только найдена эта закономерность. Высшие духовные ценности, которым чувствовали себя обязанными, имели религиозную природу; постепенно их место заняли ценности, имеющие свои истоки в посюстороннем мире, коренящиеся в сфере секуляризации. Человек стал уверенным в себе; он набрался мужества служить непосредственно себе и своему делу. Таким образом, он мог теперь наслаждаться земными благами как заслуженными плодами своих собственных деяний; они прекратили быть дарами небес, за которые он должен был благодарить. Почести, оказываемые до сих пор Богу, стали достоянием составленного в то время представления о человеке.

Во время перехода от религиозного к светскому пониманию человеческого бытия все предстает вдруг в новом свете; новое поколение воспринимает все иначе, нежели его предшественники, и отдает себе в этом отчет. Словно пелена спала с его глаз, оно прозрело; темнота озарилась светом. Это новое видение достигло идеальной резкости и отчетливости в образах избранных мужчин; именно потому, что глазу необходимо было перестроиться, он был исключительно чувствительным ко всем необычным цветам, оттенкам, перспективам; зрение еще не притупилось. Макиавелли был выдающимся человеком своего времени этого типа; Клаузевитц был им для Пруссии. Труд Клаузе-витца «О войне» не окутан туманом мистицизма, с давних пор дающим прикрытие феодальному обществу, необходимое ему, чтобы завуалировать сомнительные итоги своей деятельности. Макиавелли фиксирует основную политическую закономерность, лишь чтобы способствовать озарению того человека, кого судьба наделит полномочиями свершения национального единения Италии; Клаузевитц же обнаруживает основные законы ведения войны, чтобы знание их способствовало отныне победе полководца в национальных войнах. В том пространстве, в котором Клаузевитц ведет свое духовное существование, логика вещей требует «свободомыслящей» конституции; нарушение конституционного обета, данного Фридрихом Вильгельмом III, направлено против тенденций, в струе которых движется труд «О войне». Создавшееся напряжение было настолько велико, что освободительная война в любой момент могла обернуться буржуазной борьбой за свободу; в этом случае Клаузевитцу даже не удалось бы распознать, что пошли они неверным путем.

Меттерних всегда имел особое чутье на то, что национальная война против Наполеона представляет собой опасное мероприятие и что каждый выстрел, направленный против Франции, воздастся сторицей. В центральноевропейских народах пробудились инстинкты, пребывание которых в забытьи в сфере бессознательного и подсознательного было бы лучше не нарушать. Буржуазные сословия достигли такого осознания самих себя, которое загнало в итоге феодально-дворянское сословие в угол даже за пределами французских границ. Поэтому Меттерних снова и снова пытался достичь компромисса с Наполеоном; он смотрел дальше, чем русский царь. Звуки марсельезы он улавливал и в прусской песне! «Пробудись, мой народ, сигнальные огни уже горят»; он дрожал за сохранность феодальных привилегий, которые в любой момент могли вспыхнуть от сигнальных огней революции или быть растоптанными пробужденным народом. Он предвидел, что победоносные народы после этой кампании предъявят к взысканию вексель; но он не был настроен к уплате по нему и хотел склонить и своих союзников не признавать их долговые обязательства. Феодальная Европа освободилась от гнета буржуазного парвеню; Священный союз имел своей целью навсегда отбить аппетит у буржуа к запретным плодам подобного рода в тех странах, где на языке буржуа еще сохранялся вкус господства. Успех третьего сословия в Центральной Европе необходимо было предотвратить любой ценой, раз он уже добился успеха во Франции.

Священный союз пытался привлечь к суду реальность, на стороне которой было движение жизненного потока; самые изысканные аргументы Священного союза рикошетировали, наконец, безрезультатно от веских фактов буржуазного прогресса. Священный союз, казалось, владел своей современностью; но на самом деле у него в то же время рассыпалась почва под ногами, на которой он стоял. По мере того как истинное дыхание истории проникало повсюду, действительность, которую он отстаивал, принимала черты нереального; казалось, что ради неживого, мертвого и призрачного она пускала в ход всю силу наивысших государственных инструментов власти. Неслучайно фантастичный царь Александр I являлся и истинным создателем Священного союза, и беззаветно преданным его воплотителем.

Конечно, позицию Александра можно было оценить лишь исходя из особенного положения его державы. Россия погрязла в феодализме глубже, чем все остальные страны; вторжение Наполеона в Москву на самом деле никогда не угрожало ее общественному строю. В России не было никакого третьего сословия, которое могло бы организовать революционный переворот. В России не был обнажен социальный нерв, который болезненно отреагировал бы на столкновение с идеями 1789 года; феодальная жесткость могла кокетничать с этими идеями, не боясь потерять свое устойчивое равновесие, не боясь быть впутанной в трагедию. Так нужно понимать первоначальный либерализм Александра: он представлял собою благородный порыв, не подозревающий, впрочем, чем он обернется для других, поскольку не имел непосредственно практического применения в своей стране. Этот либерализм был лишь светской формулировкой той христианской гуманности, издавна принадлежащей к обязательным добродетелям христианских правителей и исчерпывающей себя в своем существовании утонченной системы добрых намерений и благовидного, ни к чему не обязывающего пустословия. Либеральный Александр не был либералом; он был феодалом, который хотел обогатить свой феодализм за счет блеска либеральных идей.

Россия представляла собой пространство, в котором для Наполеона не было особой социальной миссии; поэтому он потерпел поражение. Он продолжает жить в русских воспоминаниях лишь как угроза общего характера. Такой же общий характер приобрел и смысл, который вкладывали в русскую оборону. Наполеон был для нее антихристом; очарование же французской революции навеяно чернокнижием преисподней. Нужно было быть набожным христианином, чтобы оберечься от нового вторжения революционного западнического движения. Революционной державе зла необходимо было противопоставить консервативную империю christianum. В русском пространстве отсутствовали условия для того, чтобы свести свой антагонизм по отношению к элементам французской революции к простой социальной формуле; это противоречие можно было сформулировать лишь на религиозном языке. В рождественском послании русскому народу о войне с Наполеоном 1815 года было сказано: «Это моральное чудовище, порожденное злодеяниями, гнездящееся в отпавших от Бога человеческих сердцах, возросшее на молоке лжемудрости, тайной вероломства и коварства облаченное, долго скитавшееся с места на место под маской благоразумия и просвещения, посеявшее своими медоточивыми словами семя лжеучения и содома в неопытных сердцах и нравах».

Религия была метафизическим основанием феодального мира; поскольку в лоне русского общества еще не шевелились буржуазные эмансипационные порывы, русский человек воспринимал потрясение французской революции лишь как метафизическое событие.Французская революция непосредственно коснулась его лишь в той сфере, в которой под вопросом стояла вера в христианские ценности.

В 1815 году Александр собственноручно набросал торжественный манифест, обращенный к народам, которые хотели создать Священный союз христианских правителей. Монархи возвестили, «что Самодержец народа христианскаго, коего они и их подданные составляют часть, не иной подлинно есть, как Тот, Кому собственно принадлежит держава, поелику в Нем едином обретаются сокровища любви, ведения и премудрости безконечныя, т. е. Бог, наш Божественный Спаситель, Иисус Христос». Высокая политика должна была стать делом мистически восторженного тайного сектантского собрания, на котором благочестивые слова таких людей, как госпожи Криденер и княжны Голицыной, фанатика Штуржда имели большое влияние.

Австрия же была напугана идеями 1789 года не только метафизически, наблюдая за развитием событий наполеоновского господства и испытав его на собственном опыте; сохранность ее политического влияния, ее великодержавной структуры была подвергнута непосредственной опасности по некоторым, легко определяемым пунктам. Национально-государственная идея была динамитом в особенности для итальянского высшего владетельного сословия Австрии; его нельзя было нейтрализовать посредством религиозной мистики. Общественное положение центральной Европы содействовало, к тому же, развитию сомнительной склонности, издавна присущей религиозной мистике низших слоев: стремления поделить блага богачей. Для Меттерниха Священный союз имел значение не в качестве сектантского братства, а в качестве производителя значительных реакционных политических сил, направленных против «духа времени», против «якобинской коалиции», против «революционного подрывания всего континента», против «ведущего комитета Парижа». Меттерних верно подметил, что «носителями переворотных идей» во всех странах являются «средние общественные слои, дельцы, чиновники, ученые, адвокаты, профессора» и что «их вопли» о необходимости создания конституции целятся в феодальную структуру общества. Третье сословие требовало свободы слова, чтобы разрушить авторитет феодального строя, произнося защитительные речи в пользу своего дела; свобода, которой жаждала молодежь, была свободой буржуа. Национальное государство было буржуазным государством; национальная идея служила щитом, под прикрытием которого третье сословие атаковало государственную власть. Феодальное общество поддерживало пламя национального восторга принесением в жертву своих привилегий.

Меттерних чувствовал, что национальное движение было тем потоком, которым надеялась быть подхвачена буржуазная революция; национальный всплеск должен был смести с пути господства третьего сословия политические и социальные формы феодального мира. Поэтому в Карлсбаде Меттерних потребовал строгих полицейских мер против свободы слова и академических свобод. С тех пор как юношеский идеализм встал на защиту дела идеи либерального национального государства, динамика его стала благоприятствовать буржуазной революции; тут Меттерних захотел пресечь такое развитие событий. В Опаве и в Любляне он добился для Австрии полномочий против национальных восстаний в Неаполе и Пьемонте; подписанный в Троппау протокол от 19 ноября 1820 года обязал союзников следующим пунктам. Во-первых, государства, принадлежащие Священному союзу и в своем внутреннем правлении претерпевшие вследствие мятежей изменения, последствия которых представляют собой угрозу для других государств, сами по себе прекращают принадлежать этому союзу. Во-вторых, союзники отказываются признавать подобные изменения. В-третьих, сначала они будут дружески выражать свой протест, а затем и осуществлять вооруженную интервенцию против подобных изменений. Кампания реставрированной Франции против бунтующей Испании в Вероне, однако, приветствовалась: «Отныне не может быть никакой сугубо английской, французской, русской, прусской или австрийской политики; теперь есть только общая политика, которая должна быть на благо всех допущена народами и королями», — сказал Александр. Швейцарию вынудили ограничить свое право убежища, а в Вене «тайный центральный комитет уполномоченных трех дворов (Петербурга, Вены, Берлина) должен был выявить интриги тайных революционных комитетов и спланировать совместные действия против них». Мятежный Франкфурт на Майне в ходе этих событий был подвергнут чистке, а строптивый король Вильгельм I фон Вюртемберг был образумлен.

В политической системе Священного союза Пруссия не играла самостоятельной роли; она постоянно шла на поводу у кого-либо, сначала у Александра, а позже у Меттерниха. Она преследовала феодальные интересы, но не обладала собственным политическим весом; в качестве заказчика доверила она свои дела Австрии и России, зная, что дела ее находятся у них в надежных руках. На все вопросы во время Венского конгресса Фридрих Вильгельм III отвечал неизменным объяснением: «Я буду придерживаться решений царя Александра». «Реформистов», ветеранов освободительных войн, находившихся под чарами «духа времени», от которого Священный союз хотел вновь очистить Европу, царь обезвредил.

Однако дух времени оказался более выносливым, чем ожидалось; развитие событий подсобило ему и подарило ему преимущество, которое властьимущие Священного союза так и не смогли восполнить. Каждый раз, когда Священный союз думал, что достиг своей цели, он с ужасом обнаруживал, что дух времени овладел уже новой территорией. Ввиду национальных движений в Южной Америке он осознал собственное бессилие, и, роковым образом скомпрометировав себя в национальной борьбе греков за свободу, вынужден был признать свое окончательное банкротство.

С позиции Священного союза греки были мятежниками. Меттерних был последовательным и хотел принять сторону турок. Если хотя бы одному народу предоставить право мятежа против своего легитимного господина, тогда впоследствии не стало бы больше власти, способной обуздать остальные народы. Но Россия хотела сравнять старые счеты с Турцией; поскольку греческий пример ввиду устройства русской конституции для русских народностей был менее соблазнительным, чем для подданных определенных австрийских областей, греческие бунтовщики вызвали в Петербурге меньше ужаса, чем в Вене. Парадоксально, но именно христианская мистика Александра неожиданно предстает в этой ситуации в новом свете — в качестве реалистичной политики: ее без особого труда превратили в метафизическое основание крестового похода против турок-язычников. Миссию Священного союза Александр, естественно, видел в том, чтобы изгнать турок из Балкан и задвинуть от них там навеки русский засов; Меттерних же, напротив, заключил из духа Священного союза, что турки сохранили историческое наследие и что вторжение русских на Балканах должно быть предотвращено. Осознавшая свои революционные истоки Англия Каннинга сочла легитимистические интриги Меттерниха в Южной Америке обременительными, и, надеясь на расширение своей межконтинентальной свободы действий за счет прогрессирования буржуазно-революционного разложения старой земли, сблизилась с Россией; в петербургском протоколе от апреля 1826 года Россия обязалась по возможности поддержать британское посредничество в пользу независимой Греции. Этим Священный союз был окончательно подорван; Меттерних обнаружил: «Роман окончен; мы стали историей». Феодальная реставрация потерпела крах в своем основании; буржуазно-национально-революционные тенденции продвигались все дальше и дальше. Феодальная Европа не только не оборонялась, она даже не могла сойтись во мнениях по организации обороны. Отныне феодальные власти пытались под собственную ответственность защититься от третьего сословия; они пытались осуществить на свой страх и риск то, что им не удалось всем вместе. Долгие годы Россия была меньше всех стесненной создавшейся ситуацией: третье сословие там еще слишком недоразвито, чтобы обладать честолюбием захватить политическую власть. Ситуация в Пруссии и Австрии, напротив, накалялась, и в 1848 году она разрядилась в открытых революционных взрывах. Меттерних станет еще свидетелем этого события; революция выдворит его из страны, в которой он десятилетиями тщетно одним из последних вел борьбу против нее.

Tags: Германия, Российская империя, Эрнст Никиш, история
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments