Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

Эрнст Никиш. Основные линии европейской политики (11, окончание)

Бисмарк

Юный Бисмарк был одним из самых страстных подстрекателей 1848 года; с превосходством, свойственным его проницательности, он понял, что на самом деле стояло на кону. Он был неумолимым «дубовым пруссаком», пытавшимся противостоять всем новым начинаниям; он чувствовал несовместимость феодально-партикуляристского прусского государства с буржуазным национальным народным движением. Он не сомневался в том, что Пруссия скатится по «наклонной плоскости», как только согласится даже на осторожный компромисс с демократическими тенденциями времени.

Тем временем ход экономического развития содействовал буржуазному прогрессу. Буржуазное общество неудержимо наступало в пространство феодального строя; невозможно было уже установить ему внешние границы; абсолютно все обстоятельства способствовали его развитию. Оно требовало нового пространства для своей экономики, объем которой вывел бы его за пределы феодально-партикуляристских отчизн. Уже в 1834 году, снизойдя до образования немецкого таможенного союза, отчизны почувствовали, что для них может стать рискованным упрямо препятствовать жажде простора, охватившей экспансионистские буржуазные силы.

Когда в 1862 году Бисмарк стал премьер-министром, он вполне осознавал, что буржуазная потребность национального рынка стала непреодолимой и должна быть удовлетворена преодолением политической разорванности Германии. Политического объединения Германии было не избежать; можно было лишь выбрать форму его осуществления. Юнкер Бисмарк не мог пуститься на эксперимент, в ходе которого необходимо было бы пожертвовать феодально-партикуляристским характером Пруссии; политическое единение Германии могло прогрессировать лишь в той мере, в которой сохранялся бы этот характер Пруссии. Можно сказать, что Бисмарк справился с этой задачей; мастерство его государственной деятельности было так же грандиозно, как и блистательно. Он спас Пруссию от всей европейской вероятности; однако он должен был считаться с тем, что труд его вообще-то имел крайне ненадежную опору; сам он в конце своего времени пребывания на посту канцлера оценивал жизнеспособность своего труда в 20 лет. Отдав должное тенденциям своего времени, он сумел их на некоторое время перехитрить; однако эти тенденции оказались более стойкими. Они умели ждать и смогли постепенно, вопреки всем дипломатическим уловкам, отвоевать свое право первенства, так что в итоге обманутыми оказались те, кто изначально слишком кичился своей изворотливостью.

Члены Паульскирхе предложили прусскому королю корону кайзера; они надеялись вверить свою державу в прусские руки. На этом основании Бисмарк выстраивал свою политику: если бы Пруссия постаралась, она смогла бы удержать поводья в своих руках. Однако не «голос народа» должен был призвать Гогенцоллернов к принятию имперской власти; корона кайзера не должна была отдавать даже отдаленным демократическим запахом, покоробившим таким бестактным образом нюх Фридриха Вильгельма IV. Установление императорской власти должно было быть плодом деяний богоутвержденных авторитетов; только милостью божьей Гогенцоллерн мог исполнять обязанности немецкого кайзера. Революция не должна была лишить ни одного из суверенных немецких князей их прав; именно они ведь должны были создать на основе договоров державу, которая должна была стать легитимной федерацией, а не национальным буржуазным государством. Вступление Пруссии в федерацию совершенно очевидно означало, что отныне она, обладающая единственным в своем роде преимуществом, и будет задавать в ней главный тон; эта империя могла в итоге стать лишь «продолжением Пруссии», Великой Пруссией.

Бисмарк завершил выполнение «завещания» Фридриха Великого; он исчерпал все возможности, которые немецкое пространство открывало Пруссии. Он расширил Пруссию до тех границ, до которых он мог ее расширить, не изменив прусскому существу. Малогерманское решение охватывало самые крайние границы, до которых могла рискнуть проникнуть феодально-парти-куляристская Пруссия, не прекратив быть тем, чем она являлась. Дружественные отношения Бисмарка с Россией фактически служили ему перестраховкой. Если бы Пруссия продвинулась через Майн до хребтов Вогезы, внутрь тех областей, в почве которых взошли всевозможные семена, посеянные Францией начиная с 1789 года, тогда ей потребовалась бы опора на изначально феодальную местность, которой до сих пор и являлась царская Россия; поддержка России была гарантом феодального равновесия Пруссии. Этим объясняется фанатичная ненависть к царской России, наполнявшая все буржуазно-либеральные, прогрессивно-демократические элементы Германии.

По причине упорного удержания собственной сущностной партикулярно-феодальной структуры Пруссия погрязала во внутренних и внешних противоречиях. Поскольку Малая Германия не хотела представлять собой больше, чем продолжение Пруссии, отношения с Австрией должны были носить совершенно четко определенный характер. Пруссия должна была объясниться начистоту с Веной; она должна была отнять у нее всякое желание впутываться в дела Гогенцоллернской империи. Империя Бисмарка не хотела чувствовать себя обязанной старой империи, она не хотела слыть ее наследием; напротив, она хотела показать, что она собственными силами достигнет не меньшего, чем достигла старая империя. Здесь не должно было быть никаких недопониманий; все они были устранены в битве при Садовой. Там Габсбургу еще раз втолковали, что подъем Пруссии в любом случае означает эмансипацию от Австрии и от ее исторического авторитета; задабривая Вену, Потсдам надеялся усилить свой резонанс в мире. Это было фридриховским наследием; над Кёниггрецем витал дух Фридриха, а не дух великих кайзеров немецкого Средневековья.

В культурной борьбе внутриполитическим образом должна была быть ликвидирована универсалистско-им-перская традиция; она была противоположностью войны 1866 года. Прусско-партикуляристские силы хотели совладать со всеми направленными против них тенденциями, все еще настойчиво питавшимися воспоминаниями о Священной Римской империи немецкой нации. В этом пункте Бисмарк так и не смог одержать окончательной победы; он вынужден был приспособиться к противостоящим тенденциям. Он приспосабливался к ним в надежде перекрыть им со временем жизненно необходимый кислород и задушить, таким образом, их оппозицию в партикулярном корпусе Пруссии.

Задолго до того, как началось столкновение с Австрией, Бисмарк устранил все сомнения и неясности о естественной феодальной сущности Пруссии; ему удалось сделать это в ходе конституционного конфликта. Новыми феодальными путами стянула воинская реформа государственный корпус Пруссии и унизительное подавление свободомыслящих и либералов недвусмысленно дало понять, что только тот сможет устроить свои дела, кто самым смиренным и благовоспитанным образом поджидает милости короля, и неминуемо потерпит поражение, полагаясь в восстании лишь на собственную власть.

В немецко-французской войне Бисмарк вызвал на бой превосходство буржуазно-демократического принципа; тот факт, что страна-производитель идей 1789 года потерпела неудачу, пошел на пользу укреплению феодального элемента в Центральной Европе. Ввиду того, что даже французское национальное государство не выдержало напора феодальной милитаристской монархии, сила буржуазной идеи национального государства сильно пошатнулась и немецкие национально-государст-веннные тенденции не осмелились больше продолжать наступление против феодально-федеративной конструкции Бисмарка. Принцип феодальной государственности, казалось, воспрял снова и даже доказал свое новое неожиданное превосходство над принципом национальной государственности. Немецкая коронация императора в Версале была не только следствием одного из немногих приступов наглой заносчивости Бисмарка; она представляла собой одновременно очень многозначный процесс. Победоносный феодализм праздновал свой триумф в самом центре ведущего политического творения европейского буржуазного духа; он не скрывал, что намерен черпать свою силу из слабости и унижения революционного источника современной буржуазной Европы.

И в Реставрации, и в международном политическом мятеже прусского феодально-партикуляристского духа было что-то судорожное; от Бисмарка не скрылось, что многое при этом противоречит самой природе вещей. Протест природы, который он ощущал, делал его раздражительным; его раздраженность разразилась в проклятиях против «имперских врагов». «Имперскими врагами» были все, кто не подчинялся прусскому стилю, кому не подходила по крою феодально-партикуляристская организация общественного строя, кто ей противился и не был готов, акклиматизироваться в ней. Имперскими врагами были все, кто либо не мог отвыкнуть от климата Священной Римской империи немецкой нации, либо страстно желал установления немецкого буржуазного национального государства.

Однако с этого времени Бисмарку, отдающему должное сложившимся обстоятельствам, пришлось смириться с некоторой двойственностью собственных действий, последствий которых никто не мог предсказать. Пар-тикуляристскому честолюбию противостоял партику-ляристский эгоцентризм остальных немецких земель; «держава», которой добивался Бисмарк, была для них лишь маской хитрости, скрывающей готовую их «проглотить» ненасытную немецкую пасть. Земли чинили препятствия; расширенная в своей территории Пруссия не была для них целью, ради которой они готовы были поступиться самими собой.

Для ликвидации противовеса земель Бисмарк прибегнул даже к признанию демократического права выбора в рейхстаг; национально-революционный призрак, которого он таким образом призвал на помощь, должен был отдать мелкие отчизны во власть Великой Пруссии. Великопрусский партикуляризм чувствовал себя достаточно сильным, чтобы отстаивать собственные интересы против мелкогосударственного партикуляризма с помощью темных искусств демократизма.

Конечно, Бисмарк осознавал, что таким образом пускается в опасные приключения; если быть откровенным, его занимала мысль об элементах преступного мира, которых может в крайнем случае мобилизовать государственный деятель. Само собой разумеется, он не сомневался в своей способности и умении в любое время прогнать вызванных им духов в их темный угол. Прусское трехклассовое избирательное право и разработка конституции были мероприятиями, служащими для предотвращения опасности, что избирательное право рейхстага разрастется до необозримых размеров.

Но хотя Бисмарк и предпринимал все доступные ему меры для обеспечения защиты от «злоупотребления» избирательным правом рейхстага, но все же он собственноручно заложил под феодальные своды своего имперского строения взрывчатое вещество демократии. Конечно, ему удалось предотвратить возгорание от искры, которая с необходимостью привела бы в действие это разрушающее вещество; как только, однако, вопреки всему разумному, какая-нибудь искра однажды проникла бы в фундамент, взрыва было бы не избежать. Бисмарк направил всю силу низов против мелкогосударственного эгоизма; осмотрительно направил он их в определенное русло, но это были непредсказуемые стихийные силы, о которых нельзя было даже с уверенностью сказать, не затопят ли они все берега и дамбы. Немецкий рейхстаг был демократичным институтом со своей собственной логикой; эта логика стала непреодолимой, как только ее санкционировали общие течения времени.

Демократическое избирательное право рейхстага было данью, которую Бисмарк отдал духу времени; по мере того, однако, как обуржуазивание прогрессировало в Германии, претензии его возрастали; угадывалось, что дух времени рано или поздно перестанет довольствоваться этой данью. Обуржуазивание Германии было социальным процессом, протекавшим с неотразимостью всего естественного. Внутриполитическая техника Бисмарка сводилась по сути к тому, чтобы противостоять преобразованию политической структуры, которое влечет за собой преобразование социального состояния и перестройка социальной динамики. Здесь он пытался противостоять самому року; следствием было, что во внутренней политике ему, по мере того как он старел, везло все меньше и меньше.

И его последний, против наступления буржуазии направленный, план претерпел ту же участь, — план, в рамках которого он хотел в собственных целях использовать силу новоиспеченного социалистического движения. Но союз этого движения с прусско-парти-куляристским феодализмом он отклонил; он был бы не только абсурден, но и явился бы безнадежным прегрешением против самой природы вещей. В этом деле Бисмарк обладал более безошибочным чутьем, чем любой романтичный лассаль. Между тем распространение социалистического движения создало ситуацию, которая открывала неожиданные возможности находчивому и отважному духу. В социалистическом движении давала знать о себе воля к власти пролетарского класса; еще прежде, чем буржуазия достигла господства, она должна была быть обращена в «прах» социалистической революцией. Бисмарк хотел извлечь для себя пользу из буржуазных страхов перед социальными предзнаменованиями; он хотел обязать себе буржуазное общество, выступая в роли его защитника от переворота социалистически-революционного характера. Чем больше она была ему политически обязанной, тем более властно он мог удерживать ее на коротком политическом поводке и впредь. Он защищал ее, чтобы она предоставила ему чрезвычайные полномочия; даже либералы санкционировали исключительный закон против социалистов. Располагая диктаторскими полномочиями, он мог сам принимать решения об их необходимом использовании. Он оказывал безжалостное политическое давление на пролетариат, одновременно закручивая гайки, однако, и либеральной буржуазии. Он преследовал социалистов, конечно, но он окружал одновременно и либеральных буржуа, прижимая их к стенке до тех пор, пока они не посмеют даже «пискнуть». Закон против социалистов укрепил позицию буржуа и по отношению к авторитету солдат, полиции и феодально-монархической верховной власти.

Во время обсуждения закона против социалистов, представляющих собой открытое фронтальное наступление против пролетарской революции, которая была удобным случаем растоптать буржуазные права свобод, социальное законодательство было умелым маневром загнать в угол буржуазное общество, нанеся ему окончательный удар ножом в спину. Государственная социальная политика ограничивала экономическую свободу движения буржуазного индивидуализма; протест буржуазного индивидуума имел непрочное основание, потому что среди ее противников был «реакционер», могущий козырять своей «гуманностью». Пока на стороне Бисмарка была гуманность, он мог надеяться сбить с толку даже рабочего. Если феодальное государство в противоположность всем буржуазно-демократическим государствам предприняло бы необходимые меры, предвещающие счастье социальной защищенности рабочему, тогда в итоге могло еще свершиться чудо, и четвертому сословию патриархализм пришелся бы больше по вкусу, чем любой либерализм или демократизм. Либерализм утратил свои демократические резервы, в которых он все-таки нуждался, пусть они и являлись источником будущих социальных революций, как в оружии против феодализма ради достижения своей цели.

Положение Бисмарка вопреки той власти диктатора, которой он обладал, ни в коем случае не было «наполеоновским». Бонапартизм является формой диктатуры буржуазного общества; даже на острове Святой Елены Наполеон I рассыпался в либеральных уверениях. Бонапартизм обеспечивает буржуазные интересы как против феодальной реакции, так и против пролетарской революции; буржуазный интерес есть почва, из которой он органично произрастает. Бисмарк, напротив, не был адвокатом буржуазных интересов; целью его политического искусства было обрезание буржуазного интереса ровно настолько, чтобы он не заглушил феодальный интерес. Для него буржуазная и пролетарская революция находились на одной линии; они были для него лишь разными ступенями направленной против богоугодного феодального строя социальной революции. Буржуа и пролетарий, либералы и социалисты рассматривались им лишь в качестве различного эшелонирования единого революционного фронта. Наполеонско-буржуазный диктатор становится деспотом, находясь между Сциллой феодальной реакции и Харибдой пролетарской революции; по отношению к единой социальной революции Бисмарк «авторитарно» выступал защитником старых традиционных порядков.

Между тем расчеты Бисмарка не оправдались; ценности, на которые он рассчитывал, утратили свое былое значение, пока он орудовал ими. Индустриальный рабочий по своему существу демократ. Ни одна патриархальная наживка не пришлась бы ему по вкусу; ничто не привлекает его клюнуть на эту удочку: она его не интересует. Потому политика Бисмарка была промахом. Буржуа учуял тайные помыслы канцлера, которые тот вынашивал; он не слепо следовал ему, поскольку боялся попасться в уготовленную ему ловушку или упасть в вырытую для него яму. Буржуазная ненависть к социалистам никогда не была настолько интенсивной, что она, как это нужно было Бисмарку, совсем могла свести либерального буржуа с его политического ума.

Шаг за шагом буржуазное общество отвоевало себе всю территорию; если Бисмарк и был против приобретения колоний, так только потому, что он чувствовал, что буржуазный империализм невозможно было усмирить никакими уздами феодализма. Вопреки усилиям Бисмарка создалось силовое поле немецкого буржуазного империализма; его первые излучения вышли за пределы Австрии и Балкан и целились в Малую Азию. Россия уже почувствовала себя задетой в своей зоне влияния на Балканах; она сблизилась с Францией. Продвижение буржуазного империализма препятствовало таким образом влиянию внешней политики Бисмарка. В той мере, как ослаблялись русско-немецкие связи, прусско-партикуляристский феодализм утрачивал свою опору; все больше и больше он казался сомнительным предприятием. Вильгельм I правильно понимал, что Бисмарк, заключив немецко-австрийский союз, покинул прусскую линию; этот союз был отчасти возвращением к универсальной традиции Священной Римской империи немецкой нации, отчасти предчувствием немецкого национального государства, черпающего свои силы из народного самоощущения собственной суверенности. Бисмарк не шагал больше во главе событий; он едва поспевал за ними и с каждым годом отставал от них все больше и больше.

В своем безнадежном положении Бисмарк обдумывал самые отчаянные планы. Он подумывал о государственном перевороте; динамит демократии должен был быть вновь извлечен из-под фундаментов имперского строения. Договор с князьями, посредством которого было создано федеральное государство, должен был быть расторгнут и заменен новым договором, основывающим империю заново; новая империя должна была таким образом быть освобождена от гнета демократического избирательного права рейхстага.

Эти планы государственного переворота были в контексте ситуации 1889 года полным сумасбродством; буржуазное общество было настолько мощно сформировавшейся реальностью, что она бы не позволила вывести себя из колеи никаким политическим маневром. Вильгельм II чувствовал это; он был дитем своего времени и чутьем чувствовал, что можно было от него ожидать. Он сверг Бисмарка. Бисмарк покинул Вильгельмсштрассе как потерпевший неудачу человек; его пессимизм относительно будущего империи никого не коснулся более непосредственно, чем его самого: критик Бисмарк признал, что ему не удалось воздвигнуть строение на века.

При Вильгельме II буржуазное общество Германии достигло наивысшего расцвета; немецкая внешняя политика стала буржуазно-империалистической великодержавной политикой. Конечно, в конституционной структуре рейха мало что изменилось, хотя буржуазный интерес и стал исходным моментом внутренней политики. Прусское трехклассовое избирательное право сохранилось, поскольку отныне и зажиточный буржуа мог поживиться за его счет; он был избирателем первого класса и имел больший вес в избирательной урне, чем малоудачливые юнкеры. На стороне феодальных конституционных форм не стояло больше упрямство феодализма; при содействии Вильгельма II нить жизни прусско-пар-тикуляристской и феодальной традиции оборвалась; в итоге осталась только пустая, лишенная жизни оболочка. В ней буржуазное общество обустраивало свои дела; феодальные конституционные формы служили фасадом, за которыми хорошо жилось буржуазному интересу. Феодальный слой выполнял, так сказать, на основании молчаливого договора особые политические и военные функции буржуазного общества; он сохранил политический и военный аппарат в своих руках, будучи при этом движим, однако, буржуазными директивами. Обуржуазивание Германии осуществлялось окольными путями; до самого последнего момента Германия сохраняла свое буржуазное лицо. Буржуазия обещала себе наживу от этого процесса; у нее был теперь свой козел отпущения, на которого можно было отвлечь социальную ненависть пробивающегося ввысь четвертого сословия. Взваливая ответственность за развитие политических событий на феодальный фасад, ей можно было уклониться от ответственности перед социалистическим движением.

То, что долгие годы для немецкой буржуазии было целесообразным, в 1914 году немедленно обрело роковое значение для нее. Мировая война была однозначно империалистической войной, речь шла о странах-поставщиках сырья и рынках сбыта; конкуренция буржуазной заинтересованности в мировом рынке спровоцировала ее. Молодой империализм немецкого буржуазного общества своим неистовством повсюду ставил под вопрос благоприобретенные права «оседлых» соперников. Это было выгодно для иностранных, против Германии объединившихся властей, если бы удалось скрыть, что война против Германии представляет собой всего лишь войну за нагульные районы и за высоту всемирной экономической нормы прибыли. Феодальный фасад Германии был «настоящей находкой» для него. Войне можно было приписать принципиальный смысл: речь идет о бытии или о небытии буржуазной цивилизации, которой грозит немецкая феодальная реакция. Буржуазные народы воспламенились настроением крестовых походов; они поспешили применить оружие, чтобы истребить феодальный очаг чумы, поставивший под вопрос буржуазное существование. Феодальная маска, за которой удобно расположилась немецкая буржуазия, внезапно послужила доказательством бесконечности немецкого варварства в целях убеждения народов западных властей. Нелепо, но немецкая буржуазия должна была стерпеть тот факт, что феодальные конституционные формы вообще стали символом немецкого существования; отречение от них значило бы признание собственного поражения во внешней политике. Сохранение их стало делом чести, в котором немецкая буржуазия не могла пойти ни на какие уступки. После того как немецкая буржуазия пустилась на авантюру феодального маскарада, в котором она вообще-то не нуждалася, она должна была стоять за него. Принося большие жертвы за него, она в итоге сама начала верить в то, что судьба феодального фасада находится в центре борьбы; от такого понимания ситуации был лишь один шаг до вопроса, стоит ли весь этот хлам продолжения бесперспективной резни. Буржуазия ничего не теряла от пожертвования его во имя мира; даже она сама не могла теперь понять, как она решились на то, чтобы вытаскивать каштаны из огня для феодального фасада. Так, ситуация созрела для нот Вильсона; парламентская система, ответственность министров, республиканская государственная форма были именно теми учреждениями, которые давно пора было организовать из долга перед самими собой. Вильсон потребовал лишь должное, до сих пор не воздававшееся буржуазному достоинству. Запланированный буржуазный уровень был достигнут лишь с помощью Вильсона; так было проще выносить свое послушание ему.

Феодальный фасад пал; это произошло бесшумно; монархи беззвучно удалились, не привлекая ничьего внимания. Монархия была лишена жизненной силы и сохранялась лишь благодаря тому, что ее поддерживали буржуазные опоры. Конструкция Бисмарка обвалилась. Партикуляристско-феодальная Пруссия исчерпала все возможности своей экспансии власти, полностью при этом израсходовавшись; теперь она была мертва. Когда Вильгельм II в 1918 году переступил голландскую границу, он подтвердил, что отныне не будет никакой прусской истории. Блистательный путь от Фридриха Великого через Бисмарка к 1914 году подошел к концу; в 1918 году стало очевидным, что он кончался в тупике. Фридрих и Бисмарк были великолепными фигурами, но они были ими лишь в рамках одного исторического эпизода.

Когда Германия стала республикой, объединенные народы могли себе льстить мыслью о том, что споспешествовали победе одной идеи. Переговоры о перемирии, одним из результатов которых был диктат Версаля, обнаружили, однако, очень скоро, что «идея» была лишь предлогом; побежденному империалистическому сопернику в лице Германии пустили так много крови, что он надолго был исключен из всякого империалистического соперничества. Немецкая буржуазия обрела, наконец, ту форму государства, которая пришлась ей впору — но она не обладала достаточной властью, чтобы извлечь для себя из этого выгоду.

Tags: Германия, Эрнст Никиш, история
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments