Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

М.Покровский. Америка и война 1914 года (1)

I
Участие Соединенных штатов в империалистской войне рассматривают обыкновенно под углом зрения вопроса: «Что побудило САСШ вмешаться в войну?». Безо всякого спора принималось - и принимается до сих пор в общих, популярных изложениях предмета, - что Штаты вначале были нейтральны; затем, под влиянием, главным образом, «бестактностей» немцев («неограниченная» подводная блокада), Штаты перешли сначала от «чистого» нейтралитета к нейтралитету, дружественному по отношению к Антанте, потом к разрыву дипломатических сношений с Германией, затем к войне с последней.
Иногда делались попытки «углубить» вопрос. Выдвигалось хронологическое совпадение вступления Америки в войну и нашей февральской революции. Америка, говорят, «вмешалась», чтобы не дать ослабленной русской революцией Антанте погибнуть под ударами Германии и ее союзников. Для Соединенных штатов поддержание европейского «равновесия» стало, говорят, таким же догматом, как некогда для Англии: Штаты, точно так же, как Англия, не могли допустить господства в Европе какой-нибудь одной страны в ущерб всем другим — объединения Европы под одной властью; во имя этого Англия некогда десятилетиями боролась с империей Наполеона I, - во имя этого теперь Соединенные штаты вступили в бой с «новейшим Наполеоном» Вильгельмом II.
Конечно, это немного серьезнее наивно-психологического объяснения, что немцы «раздразнили» президента Вильсона своими бестактностями. Но нужно отдать справедливость американцам: настоящей русской революцией они считали Октябрьскую. Ей одной они придавали серьезное значение (1). С другой стороны, крушение русского фронта давно не было для них секретом — уже гораздо раньше февраля (2).

1 «The intimate papers of colonel House»,.v. Ill, pp. 299-300.
2 Там же, v. II, p. 252 — донесение американского посла в Берлине Джерарда от 24 мая 1916 г.: «... на русском фронте установилось что-то вроде молчаливого «божьего мира»: нет никаких боев, взаимные визиты в траншеи на началах полной дружбы . . .». Характерно, что первые симптомы братания появляются уже Так рано.

Если бы объяснение «от равновесия Европы» было правильно, американцы должны были бы вмешаться еще летом 1916 г.—или дожидаться ноября 1917 г. При этом надо принять во внимание, что объявление войны Германии в марте 1917 г. носило чисто «юридический» характер: как боевая сила американцы могли появиться на Западном фронте лишь более года спустя—к концу весны или началу лета 1918 г.
Но самой слабой стороной обоих объяснений является, конечно, теоретическая. Неужели появление на поле сражения империалистской войны одного из колоссов империализма могло быть последствием только плохой дипломатии немцев—или правильного дипломатического расчета американского правительства, т. е. мотивов, которые могли бы действовать во все времена и при всяких экономических условиях? Неужели особенности эпохи монополистического капитализма ни в чем не нашли себе отражения при этом случае?
Это соображение до того бьет в глаза, что даже буржуазные историки, заботливо отгораживающиеся от всякой солидарности с историческим материализмом, не могут не делать уступок этой точке зрения. Оъбясняя причины американско-германского разрыва, один из Этих историков говорит: «Очень большую роль играло возрастающее торговое соперничество. Как Германия, так и Соединенные штаты бурно развивались перед мировой войной экономически, и это вело к конкуренции на мировом рынке. Многие думают, что это было важнейшей и наиболее глубокой причиной охлаждения отношений между обеими странами». И далее, еще более «грубо экономически»: «Если бы мы наши деньги помещали в государственные бумаги центральных держав и главную массу наших товаров продавали бы этим державам, то американские финансовые и промышленные круги были бы столь же яростно настроены в пользу Германии, как они в 1915, 1916, 1917 гг. были настроены в пользу Англии и Франции » (1).

1 Н. Е. Barnes, Возникновение мировой войны, нем. пер., pp. 433 и 445.

Нам нет никакой надобности полагаться на авторитет буржуазных историков, — хотя бы и из числа наиболее приличных. Америка — одна из немногих стран, опять-таки,— позаботилась снадбить нас документами. Эти документы касаются не только возникновения войны, как большинство документов, опубликованных европейскими странами, они захватывают и очень большой кусок собственно военной эпохи. Для Америки это, впрочем, естественно — поскольку Соединенные штаты начали воевать только в 1917 г., так что не только 1914, но и 1915 и 1916 гг. для них еще годы возникновения войны. Что особенно ценно, это—не только официальные документы, к каковому разряду относится подавляющее большинство бумаг, опубликованных другими державами; американские сборники дают массу частных, «личных» писем — источник, неизмеримо более жизненный, чем официальная переписка. Один из сборников, наиболее полный, так и озаглавлен: «Личные бумаги полковника Хауса» (Intimate papers of colonel House) (***).
У этого личного и частного характера изданных документов есть, конечно, и своя оборотная сторона. Оба издания, которые мы имеем в виду (1), тоже частные, неофициальные—никакое государство за них не отвечает. Для очень широкойи мало осведомленной публики Это, конечно, роняет авторитет изданий; мало-мальски осведомленный читатель знает, что официальный штемпель ровно ничего не гарантирует, скорее наоборот, если издает «уличающие» документы правительство, несущее, по традиции, ответственность за тех, кого уличают. Только печать правительства, совершенно непричастного к бойне 1914 г.— и не могущего быть причастным, поскольку этого правительства тогда еще и не существовало, — может быть порукой подлинности и полноты публикуемого. Но для официальных сборников обязательны некоторые внешние правила, от которых частный издатель может считать себя свободным. Официальный издатель, может быть, не всегда дает полное собрание соответствующих документов, но он обещает таковое дать. Если собрание, на самом деле, не полное — это уже обман.

1 1) «The intimate papers of' colonel House Arranged as a narrative by Ch.Seymour, prof. of history at Yale Univ.», vol. I—IV, London, Ern.Benn. 1926—1928, 2) «The life and letters of Walter H. Page. By Burton J. Hendrick», vol. I—III, London. Will. Hennemann, 1926. Есть удешевленное, более компактное издание, в одном томе.

Частный издатель может этого и не обещать. Так и было в данном случае. Издатели прямо говорят, что ими напечатаны не все документы полностью—многое дано в извлечениях и цитатах. С целью сделать книгу легче переваримой для массового читателя, ей в обоих случаях придан характер рассказа, лишь обильно уснащенного подлинными текстами. Но последних так много, что книги отличаются от настоящих сборников документов более лишь с чисто литературной стороны.
В настоящем очерке мы не собираемся исчерпать все богатое содержание цитируемых семи томов. Это можно сделать только в ряде очерков. Здесь мы попытаемся только, с документами в руках, проверить ходячее, без критики принимаемое всеми утверждение о якобы нейтралитете Соединенных штатов в войне 1914 г. Для такой проверки в сборниках мы имеем материал исключительной полноты. Но, прежде чем приступить к самой работе, несколько слов о «действующих лицах».
Обычное, опять-таки без критики воспринимаемое массовое убеждение ставит в центре внешней политики Штатов1914—1919гг. фигуру президента Вильсона. Об его адресах, речах, нотах и знаменитых «четырнадцати пунктах» всякий знает. Всякий знает и о неудаче, которая в конце концов постигла американского президента на этом поприще. Кто в самом деле читал эти знаменитые документы, а не только слыхал о них, никогда не мог отрешиться от впечатления какой-то детской наивности, которою документы дышали. Для многих может быть, это служило признаком «нового слова»—свежей, не закоченевшей в дипломатической руине, мысли. На самом деле это была печать подлинной наивности, в буквальном смысле этого слова, наивности человека, который понимает сущность международных отношений не лучше, чем любой «человек улицы», чем любой обыватель.
В этом вынуждены признаться авторы, наиболее почтительные к памяти Вильсона. Проф. Сеймур, обрабатывавший для печати переписку Хауса, говорит о президенте: «В начале его политической карьеры, и даже в течение первых двух лет его президенства, дипломатические вопросы интересовали его гораздо меньше, чем его законодательная программа; у него медленно развивалось то, что можно назвать определенной (иностранной) политикой, и он предоставлял своим послам самим разрешать возникавшее перед ними проблемы. Вскоре после назначения Пэджа послом в Лондон', полковник Хаус, как он сообщает, спросил Вильсона, «дал ли (последний) какие-либо специальные инструкции Пэджу... Оказалось, что нет, но что (Вильсон) считал решенным делом, что он (Пэдж) будет вести себя дипломатично и в примирительном духе». В течение всей войны, сообщает биограф Пэджа, последний получил от Вильсона всего тринадцать писем, включая в это число и рекомендательные письма американцам, ехавшим в Англию (1).

1 House, I, p. 181; Page, Ш, р. 259.
2 См. House, там же, pp. 298—299.

Понятие «первые годы президенства» приходится, таким образом, очень расширить. В другом месте и Хаус должен был признать, что еще и в 1915 г., когда вопрос о роли Соединенных штатов в войне стоял уже вплотную перед президентом, тот все еще «не ценил, как следует, важности внешней политики и придавал слишком большое значение домашним (т. е. американским) делам». И хорошо делал, нужно прибавить, ибо когда он принимался рассуждать о внешней политике, он не мог пойти дальше обычных обывательских оценок, основанных на чтении английских газет,— других, повидимому, он читать не мог. Вслед за этими газетами он послушно возмущался нарушением Германией бельгийского нейтралитета (мы увидим скоро, как относились к этому настоящие американские дипломаты), сожжением лувэнской библиотеки и т. д. Разговор его на эту тему с Хаусом, слишком длинный, чтобы здесь его воспроизводить целиком, неудержимо напоминает об уроке политграмоты в начальной школе — политграмоты буржуазной, конечно2. И та же святая простота дышет на нас из реплики, которой президент ответил некоторым членам его кабинета, несколько лучше разбиравшимся в военных вопросах и пытавшимся просветить своего председателя: «Джентльмены, союзники (т. е. Антанта) стоят, прижатые к стене, в борьбе с дикими зверями. Я не позволю, чтобы наша страна сделала чтобы то ни было, что могло бы помешать им или затруднить им продолжение войны, пока признанные права грубо нарушаются » (1).

1 House, II, р. 49.

Мы после увидим, что к «признанным правам» — например, праву турок на их столицу Константинополь — Вильсон склонен был относиться весьма либерально. «Признанные права» — это права Антанты и ее союзников. Обыватель, одураченный английскими газетами, — так можно определить личную позицию Вильсона в начале войны. Но легко обманывать того, кто хочет обмануться: американские историки (тот же цитированный выше Barnes) правильно подчеркивают демократическую традицию Вильсона. Демократическая партия еще и в XX в. остается партией юга и аграриев. На вторичных выборах Вильсона в 1916 г. «прочными» штатами демократов считались все штаты, входившие в конфедерацию 1861 г. К ним примкнули — но их пришлось отвоевывать — земледельческие штаты среднего и дальнего Запада. Из штатов, оставшихся верными федерации в 1861 г., верны Вильсону были только Нью-Гемпшир и Мэриланд: но последний в 1861 г. был рабовладельческим штатом, оставшимся на стороне Севера по той простой причине, что его оккупировала армия северян. Для довершения характерности выборов 1916 г. Западная Виргиния, отколовшаяся от Юга во время гражданской войны, раскололась и на этих выборах. Вильсон оба раза получил власть, как избранник южан. Индустриальные штаты Новой Англии, опора Севера в гражданскую войну, голосовали за Юза и республиканцев. Но в гражданскую войну Англия поддерживала рабовладельцев Юга, и всякому южанину было естественно смотреть на всякого англичанина, как на друга и союзника. Симпатии к Англии не были личным делом Вильсона— это были симпатии его партии и его избирателей.
Если бы международные отношения определялись симпатиями правителей, Соединенные штаты уже в августе 1914 г. были бы в рядах Антанты. С этой точки зрения приходится спрашивать не о том, почему Америка «вмешалась» в 1917 г., — а почему она не вмешалась тремя годами ранее. И тут грубый, суммарный ответ довольно прост. У южан и примкнувшего к ним Запада ум с сердцем был не в ладу. Традиции тянули их в сторону Англии—но Англия объявила военной контрабандой хлеб и хлопок, т. е. закрыла половину мирового рынка перед фермерами Запада и плантаторами Юга. Такого удара по карману никакая традиция выдержать не могла. Равнодействующая англофильских симпатий и английской блокады нашла себе выражение в тенденциях Брайана, который был министром иностранных дел в кабинете Вильсона и не стал президентом именно потому, что он был уже слишком характерной южной фигурой: выборы американского президента всегда до известной степени компромисс, а герой будущего обезьяньего процесса в компромиссные фигуры не годился. Но точку Зрения Юга на войну он представлял гораздо лучше Вильсона. Брайан был фанатиком скорейшего заключения мира. Он не желал поражения англичан — боже упаси! — но он желал, чтобы американский хлопок и американская пшеница невозбранно продавались тому, кто даст за них лучшую цену. Нужно как можно скорее восстановить нормальные рыночные отношения — т. е. прекратить войну. С июля по сентябрь 1914 г. Брайан три раза выступал с предложением посредничества, вызывая тем величайшее негодование Вильсона и его кружка. «Позвольте мне напомнить вам, — писал Вильсону Хаус в самом разгаре предвоенного кризиса (1 августа 1914 г.), — что не следует допускать, чтобы Брайан делал какие бы то ни было предложения той или другой из вовлеченных в конфликт держав. Там смотрят на него как на сумасшедшего, и это (выступление Брайана) ослабило бы ваше влияние в том случае, если бы вы позже захотели им воспользоваться». Само собою разумеется, что Брайан был решительным противником всяких приготовлений к войне со стороны самих Соединенных штатов. Когда Хаус, по предложению Вильсона и очень вопреки своему личному желанию, должен был заговорить с Брайаном на эту тему, он нашел, что министр иностранных дел рассуждает, «как моя маленькая внучка Джен Тукер. Он говорил с большим чувством, и я боюсь, что от него может быть много беспокойства ...» (1).

1 House, I, 285 и 305.

Но мы видели, что от рассуждений маленьких детей не далеко ушли и высказывания самого президента. Не подлежит никакому сомнению, что из двух официальных руководителей американской внешней политики Брайан был все-таки сильнее Вильсона. У первого был все же свой план, пусть наивный — у Вильсона не было никакого своего плана, он мог только плыть по течению, а плыть по течению событий в Европе, значило плыть против течения среди своих избирателей, которых каждый новый месяц английской блокады, все более и более восстановлял против «традиционного» друга. Трудно сказать, что получилось бы, если бы поединок Вильсон—Брайан разыгрывался только между ними двумя; возможно, что кандидатом демократов на выборах 1916 г. стал бы Брайан. Но последний столь же мало понимал в конкретных дипломатических вопросах, как и президент. На деловой почве он был беспомощен. Счастье его противника заключалось в том, что в своем окружении он нашел двух деловых людей, которые среди профессиональных дипломатов, правда, производили довольно неуклюжее впечатление, но все же стояли на бесконечно более высоком уровне, неужели обычные читатели газет, и могли быть проводниками Вильсона в совершенно чуждом для него мире. Что их самих поведут за собой бесконечно более ловкие и тертые английские дипломаты, с этим фактом до сих пор не вполне освоились даже присяжные биографы этих двух людей, довольно комически старающиеся представить двух, по существу, английских агентов, как чуть ли не государственных людей первого порядка. Справедливость, впрочем, заставляет сказать, что одного из этих помощников смог раскусить еще сам Вильсон, после двухлетнего опыта. Как ни прост был президент по этой линии, некоторые вещи слишком уя;е били в глаза. Этими двумя людьми, которые «ввели» Соединенные штаты в мировую войну, были полковник Хаус и посол Штатов в Лондоне Пэдж.
«Полковник» Хаус (1) был еще более кровно связан с Югом и его традициями, нежели президент Вильсон. Сын крупного техасского землевладельца, ведшего во время гражданской войны организованную—и весьма для него лично прибыльную—военную контрабанду в пользу конфедератов, он, как и его друг Пэдж, всеми детскими воспоминаниями был связан с той эпохой, когда Вашингтон был вражеской столицей, а президент Линкольн—главой чужого, грабящего и разоряющего Юг государства. Пэдж писал в своих воспоминаниях, что похороны конфедератов, убитых на фронте гражданской войны, были самыми сильными впечатлениями его детства. Самым сильным впечатлением детства самого Хауса было известие об убийстве Линкольна. Для англофильских симпатий почва, таким образом, была подготовлена лучше, чем даже у самого Вильсона. Но опять-таки, мы очень недалеко ушли бы в понимании политики Хауса (в приложении к внешней политике Соединенных штатов это термин более исторически правильный, чем «политика Вильсона»), если бы ограничились личными симпатиями и антипатиями.

1 Его военное звание приходится писать в ковычках, ибо «полковник» никогда военным человеком не был. В южных штатах это просто формула вежливости, иногда почетное звание — в местной милиции. В Европе «чин» Хауса принимали всерьез, что создавало для него, особенно в милитаристской Германии, ряд невообразимо комических положений.

Сын техасского помещика был одним из наиболее ярких представителей того политического течения, которое на грубом языке историков-материалистов носит название американского империализма. Не употребляя этого неприятного термина, биограф Хауса, в сущности, описал самую вещь как не надо лучше. «Хаус был одним из немногих людей в Соединенных штатах,— пишет проф. Сеймур,— которые понимали перед войной, как глубоко предшествующее тридцатилетие изменило наши отношения к Европе, сделав из Штатов, в интеллектуальном и экономическом отношениях, одного из членов семьи мировых держав. За этим доляшо было следовать, он был убежден, и политическое единение с этими державами. Никогда не имея недостатка в смелости, он готов был принять все последствия. Он чувствовал, что мифическая защита доктрины Монроэ («Америка для американцев») должна быть заменена участием Америки (во всех мировых вопросах),—он был убежден, что легенда о политической изоляции от Европы является отжившим остатком давно прошедшей Эпохи. Чего он желал, это было сотрудничество с великими европейскими державами в деле сохранения мира, что было жизненным материальным интересом для Соединенных штатов. И этого убеждения нисколько не ослабляло понимание того факта, что положение дел в Европе — критическое и может в любую минуту вылиться в общеевропейскую войну» (1).
Формула: «если хочешь мира, готовься к войне», устарела к 1914 г. не менее, чем доктрина Монроэ, и ее давно пора было заменить более новой; «если хочешь мира, воюй». Хаус принимал ее, действительно, со всеми последствиями. Уже в апреле 1914 г. он записывал в своем дневнике: «У меня был длинный разговор с генералом Вудом (одним из апостолов американского милитаризма) о военной подготовке. Мы обсуждали международное положение, в особенности по отношению к Японии и возможным с ее стороны беспокойствам, и говорили о том, что необходимо должно быть сделано. Она сказал, что Манилла так теперь укреплена, что может держаться год по крайней мере, и что очень скоро Гавайские острова будут столь же неприступны. Он думает, что Панамский канал так близок к окончанию, что в случае надобности он сможет быть открыт через 20 дней. Мы обещали с этого времени держать друг с другом тесную связь» (2). Через несколько месяцев все стало, само собою разумеется,, гораздо конкретнее. В ноябре 1914 г., в разговоре с Вильсоном, Хаус уже «настаивает, что наступило время для большой созидательной работы в области армии, такой, которая сделала бы эту страну слишком могущественной, чтобы какая бы то ни была другая нация осмелилась напасть на нее. Он (Вильсон) сказал мне, что есть основание подозревать, что немцы разбросали по всей стране бетонные фундаменты для тяжелых орудий, подобно тому, как это они сделали в Бельгии и во Франции. Он почти не решался говорить об этом вслух, так как, если бы эта весть распространилась, это так разъярило бы народ, что последствия могли бы быть опасны. Генерал Вуд расследует это дело ...» (3).

1 House, I, 197 (разрядка моя).
a Ibid., 302-303.
3 Ibid., 305. Даже проф. Сеймур смутился при виде такой глубины государственной мудрости и сделал к этому месту примечание, что конечно, Вильсон с Хаусом говорили об этом «не серьезно».

Как видим, психология маленькой девочки могла служить точкой опоры для весьма взрослых империалистических проектов. Нелепый разговор о немецких кознях был непосредственным поводом к официальной беседе Хауса с Брайаном, по каковому именно случаю Хаус и вспомнил о своей внучке. Почему эта внучка не пришла ему в голову,, когда он беседовал с Вильсоном, можно объяснить лишь почтительностью техасского демократа к своему лидеру и президенту. Как бы то ни было, уже в ноябре 1914 г. американский милитаризм начал выходить из стадии частных разговоров.
Таков был человек, в руках которого был начитавшийся английских газет «человек улицы», наделенный всеми правами и преимуществами, весьма обширными, какие конституция Соединенных штатов предоставляет президенту в области внешней политики. «Официально» Хаус занимал положение «друга» президента — положение, почти столь же узаконенное, как положение фаворитки при дворах XVIII в. или фаворита при Екатерине II. Но их дружба была весьма недавней даты, когда началась война 1914 г. Они познакомились во время первых президентских выборов Вильсона, в конце 1911 г. «Он на из самых крупных людей, каких я встречал, — записал о нем Хаус йод первым впечатлением, — но один из самых приятных... ». Приятность заключалась, повидимому, в том, что Вильсон сразу обнаружил большую наклонность во всем слушаться Хауса. Тот нашел, что в своих речах демократический кандидат недостаточно подчеркивает вопрос о таможенных тарифах (до войны столь дразнивший аграриев, что только английская блокада могла заставить забыть о нем). Хаус, при помощи одного из лучших специалистов по вопросу, составил соответствующую памятную записку, которой потом и пользовался Вильсон во всех своих выступлениях (1). Это касалось внутренней политики, в которой и сам Вильсон более или менее разбирался. «Друг» становился всемогущим, когда дело переходило к политике внешней, которая для президента была первое время книгой за семью печатями. «С Хаусом президент обстоятельно обсуждал кандидатуры послов для Лондона, Берлина, Рима, Вены и Парижа», говорит биограф «полковника» (2). Для Лондона Хаус выдвинул своего близкого друга Пэджа. Довольно талантливый журналист в прошлом, «южанин» еще более, чем Вильсон и Хаус, в деловую сторону дипломатической работы он был посвящен не более их. Для него то, что он стал послом—а для Хауса то, что он «сделал» посла, — было источником чисто детского удовольствия. «Здравствуйте, ваше превосходительство», приветствовал «полковник» своего друга в тот день, когда он добился от президента назначения Пэджа послом (после двухмесячных стараний, узнаем мы по этому случаю ...).
Как все новички, Пэдж больше всего был смущен и заинтересован формальной стороной своей новой должности. Тут все было совершенно непривычно для провинциального американского журналиста. При первом свидании со своим другом, после своего назначения, он забросал Хауса рассказами о принцессах и герцогинях и о том, как трудно с ними обходиться (от одной принцессы он ушел, не будучи отпущен милостивым кивком головы — скандал! А одна герцогиня за обедом упорно молчит, как рыба—пойди, занимай ее!). «Вчера вечером была герцогиня—простая и милая», сообщалось Хаусу, как только они расстались; «сегодня вечером будет епископ—качество еще неизвестно; завтра вечером русский посол, великолепнейший тип старого славянина, какой я только знаю ...».
Бедный Пэдж — единственный «славянин», котораго он узнал, был... граф Бенкендорф.


1 House. I, 48—49.
2 Ibid., 185.

*** - "Архив полковника Хауза" был издан в России в 2004 г. - http://www.ozon.ru/context/detail/id/2181102/ . Сложно судить, насколько полным является это издание.

(Прим. wg_lj)
Tags: М.Покровский, Первая мировая война
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment