Владимир (wg_lj) wrote,
Владимир
wg_lj

Categories:

М.Покровский. Америка и война 1914 года (7, окончание)

Хаус конечно жестоко ошибался, если он думал, в этот ранний период его дипломатической карьеры, когда цинические откровенности насчет бельгийского нейтралитета были еще далеко впереди, что для Англии «этот конфликт» не был «большой игрой». Это была несомненно большая игра — но на море. Разоружение Германии на суше не только не было обязательным условием для Англии, но вовсе не отвечало ее интересам. «Иначе не удержишь Россию...». Беда была в том, что на суше-то немцы уже потерпели поражение, — а флот их был цел, и, чем дальше, тем больше, морское оружие оказывалось решающим оружием в их борьбе против Антанты.
Если это, может быть, не вполне отчетливо представлял себе Хаус, это было совершенно ясно ближе соприкосавшемуся с английскими военными и морскими верхами Пэджу. « Не обманывайте себя,— писал последний «полковнику» 15 сентября 1914г.,—... если германский флот не выйдет в море и не будет разбит очень скоро, война будет продолжительнее, нежели думает большинство ». С другой стороны, в Германии наконец начали понимать настоящую роль Соединенных штатов. «Германия очень возмущена тем, что американцы продают военное снаряжение Франции и Англии, — писал из Берлина в ноябре Джерард,—... мое положение становится все труднее благодаря продаже САСШ снарядов Франции и Англии» (5). Хаус, со своей стороны, начал наконец понимать, что переговоры, пока они ведутся в Вашингтоне, вертятся в порочном кругу. Это еще раньше стал понимать Бернсторф, которого «нейтральное» правительство Штатов лишило права непосредственно сноситься с Берлином: мы видели, что Спринг-Райс сносился с Греем так же свободно, как в мирное время. И несомненно от Бернсторфа шла мысль, что «кто-то» (он избегал называть Хауса понимая очевидно, как мало популярно теперь это имя в Берлине) « от имени» президента должен поехать сначала в Англию, а потом через Канал» (т. е. в континентальную Европу — проще говоря, в Германию).

5 Ibid., 340 и 434.

Это было еще в конце сентября. Но чтобы поехать «через Канал» в Германию, нужно было оттуда иметь приглашение, или хоть намек на приглашение. Этого намека не было до декабря. Циммерман ответил на письмо «полковника» от 5 сентября только 3 декабря. Ответ был очень сухой и неопределенный. Во всяком случае « в принципе» немцы не отклоняли посредничества Вильсона — и соглашались выслушать конкретные предложения «другой стороны». Только при очень либеральном толковании мояшо было назвать это «предложением мирных переговоров со стороны Вильгельма». Но союзникам дозарезу нужно было такое предложение иметь, ибо тупики на обоих фронтах, западном и восточном, вырисовывались с ужасающей отчетливостью, и сухопутное военное командование союзников начало наконец искать вне военных выходов из положения.
В середине января 1915 г. Пэдж официально писал Брайану: «Я завтракал сегодня с генералом Френчем (тогда — английским главнокомандующим во Франции—М. П.), который приехал сюда (т. е. в Лондон) для секретного военного совещания. Он говорил конечно совершенно конфиденциально. Он говорит, что военное положение — безвыходное. Германцы не могут взять ни Парижа, ни Кале. С другой стороны, союзникам понадобятся год, может быть два года, и бесчисленные потери людьми, чтобы выгнать германцев из Бельгии. Понадобятся,, может быть, четыре года и неограниченное количество людей, чтобы вторгнуться в Германию. Он мало верит в помощь русских, поскольку дело идет о победе над Германией. Русские вздули Австрию и вздуют Турцию, но на большее от них он не надеется. Говоря только засебя< и совершенно доверительно, он сказал мне о мирном предложении, которое, по его словам, президент, по просьбе Германии, переслал в Англию. Предложение это, сказал он, состоит в том, чтобы закончить войну на условии очищения германцами Бельгии и взятия ими на свой счет ее востановления. Личное мнение Френча, что Англия должна принять это предложение, если оно будет сопровождаться еще дополнительными предложениями, удовлетворяющими других союзников,— как например возвращения Франции Эльзас-Лотарингии и согласия, чтобы Россия заняла Константинополь» (1).

1 House. I,360—361.

В бумагах Пэджа напечатана «памятная записка» о том же свидании, дающая кое-какие интересные дополнительные подробности. По изложению этого «меморандума » (адресованного повидимому Хаусу), Френч еще резче подчеркивает полную безвыходность положения с чисто военной точки зрения, говоря между прочим: «Германия располагает вполне достаточным количеством и людей, и продовольствия для продолжительной борьбы; и если она использует всю медь, которая находится в домашнем употреблении в ее пределах, она будет иметь достаточное количество боевого снаряжения. Она еще далека от своего конца как в военном, так и в экономическом отношении». Генерал Френч высмеивал популярную идею «сокрушения милитаризма» раз навсегда. Даже если бы это не было неизбежно, было бы желательно сохранить Германию как первоклассную державу. Мы не можем обезоружить ее народ навсегда. Мы должны предоставить ей и всем другим делать то, что они находят нужным; и мы должны вооружаться сами против них так хорошо, как только мы можем» (1).
Ссылка Френча на переданное будто бы через Вильсона предложение Вильгельма начать переговоры на условиях признания поражения Германии (к чему, к слову сказать, никаких объективных оснований не мог указать и сам Френч, — понимавший, как мы сейчас видели, что Германия располагает еще средствами для продолжительной борьбы) должна была вызвать сильное смущение в Вашингтоне. Там же ведь ничего подобного не имели, — было только письмо Циммермана с соглашением выслушать мирные предложения союзников, не больше. В ответ на жалобы Пэджа, что германское мирное предложение ему даже не сообщили к сведению, — не говоря уже о том, чтобы переслать его через американское посольство, — Хаус сконфуженно писал, что «собственно говоря, никто не делал никаких прямых предложений. Я только имел неоднократные неофициальные разговоры с различными послами, да получил сообщение Циммермана, которое навело президента и меня на мысль, что теперь могли бы быть начаты неофициальным путем мирные переговоры» (2).
По существу дела на этот раз предложение начать мирпые переговоры пришло в Вашингтон из Лондона. 20 декабря 1914 г. ((полковник» записал в своем дневнике, что Спринг-Райс неожиданно вызвал его от Вильсона на их конспиративную квартиру (см. очерк 1) и сообщил, что есть «кое-что от сэра Эдварда Грея касательно наших мирных предложений; он (3) думает,что было бы нехорошо со стороны союзников противиться предложению, которое заключало бы в себе вознаграждение Бельгии и удовлетворительный план разоружения. Сэр Эдвард просил мне сообщить, что это его личный взгляд. Я вернулся в Белый Дом. Президент... был в восторге и желал знать, могу ли я поехать в Европу в ближайшую субботу» (4). Через три дня Спринг-Райс сообщил Хаусу новую телеграмму Грея по тому же сюжету, где еще раз подчеркивалось, что это только его, Грея, личное мнение и что он об этом не говорил даже еще с английским кабинетом, «тем менее с союзниками.

1 Page, удешевленное издание, I, 427—428. Разрядка моя.
2 Ibid., 425—426.
3 По буквальному смыслу — Спринг-Райс, но из дальнейшего видно, что Грей.
4 House, I, 347.

Он чувствовал, что будут затруднения с Францией и Россией...». Спринг-Райс высказал предположение, что Франция вероятно пожелает иметь «французскую часть Лотарингии» и что Россия пожелает иметь Константинополь (вот откуда пошло «предложение Вильгельма» в том виде, в каком оно дошло до Френча!). Хаус был очень недоволен всей этой вереницей подводных камней, которая вырастала на пути его проекта, и заявлял, что сначала нужно говорить об эвакуации и вознаграждении Бельгии и о разоружении, а об этих подробностях потом... «К моему удивлению он (Спринг-Райс) сказал, что с вознаграждением Бельгии дело легко уладить, так как все державы охотно распределят между собою возмещение убытков, которые понесла эта маленькая храбрая нация. Не без удивления я также услыхал от него, что он видит признаки того, что он называл «общей паникой среди европейских народов», как он думал потому, что «большинство из них боится революции» (1).
Наши документы не дают никакого ответа на вопрос, почему Хаус не исполнил желания Вильсона «ехать в следующую субботу». Сам «полковник» признавал, что надо было ковать железо, пока горячо. « Я думаю, — писал он впоследствии, — что если бы можно было начать переговоры в ноябре, мы добились бы очищения Франции и Бельгии и в конце концов вынудили бы мир, который покончил бы с милитаризмом на суше и на море... » (2). Так как дневник Хауса за промежуток от 24 декабря по 11 января не опубликован (и, вероятно, не даром) остается гадать. Невидимому англичане требовали, чтобы в случае неудачи переговоров с немцами, Соединенные штаты немедленно вступили в войну, чего и Вильсон и Хаус, еще занятые тогда панамериканским проектом, в тот момент хотели всячески избежать. На связь с южноамериканскими переговорами есть прямое указание в записи дневника от 20 декабря: «Он (Вильсон)... думал, что, прежде чем я уеду, мне нужно закончить наши южно-американские дела, чтобы иметь руки свободными...» (3). А что именно в эти недели делалась попытка втянуть Штаты в войну, свидетельствует хронологическое совпадение начала переговоров с поездкой на англо-французский фронт известного нам полковника Сквайнера (конец ноября — декабрь 1914). Целью этой поездки, когда (нейтральному!) американскому офицеру показывали и рассказывали положительно все, не скрывая от него никаких деталей, так что он пять недель был фактически членом штаба английской армии, могло быть только одно: подготовить вступление американской армии в войну. Инициатором поездки был Китченер, который, в противоположность Френчу, видел выход из тупика не в мире, а в вооруженном вмешательстве Америки (4).

1 House, I, 348.
2 Page, 423.
3 House, I, 347. Многоточия оригинала.
4 См. обо всем этом Page, III с. 201 исл.

Хаус отплыл на «Лузитании» только 30 января 1915 г., и потерянный месяц очень испортил дело. За этот месяц начались систематические налеты циппелинов на Лондон, — германское выступление, которое по своему психологическому эффекту мало чем отличалось от потопления «Лузитании» в следующем мае месяце: и то, и другое, имея самое ограниченное военное значение (если вообще имели какое-либо), страшно раздували антигерманскую травлю. В Лондоне создалось такое настроение, что Грей испугался своих авансов и поспешил « прикрыться», послав Спринг-Райсу официальную депешу, где ругательски ругал американцев за их якобы германофильство. Хаус буквально» «Христом-богом» (for the love of Heaven) умолял Бернсторфа как-нибудь повлиять в Берлине, чтобы нелепая циппелиниада прекратилась. Но что мог сделать Бернсторф, даже если бы он был более непосредственно связан с Берлином, когда и его самое высшее начальство, канцлер и министр иностранных дел, было совершенно бессильно перед взбесившимся юнкером (порода, много более опасная, чем «взбесившийся обыватель» Энгельса) (1)?
Нервный и впечатлительный Спринг-Райс (о его болезненности постоянно упоминается в дневниках и письмах Хауса) хорошо отражал путаницу лондонских настроений: он «говорил одну минуту оптимистически, следующую минуту пессимистически, абсолютно противореча самому себе...». В Вашингтоне просто переставали понимать,, что бы то ни было, и уже одно это было достаточным основанием для того, чтобы ехать в Лондон. Хаус попробовал сначала вести дело очень быстрым темпом: в субботу вечером он был в Лондоне, в воскресенье утром у него было первое свиданье с Греем. Это было то самое свиданье, где английский министр трактовал друга президента Вильсона как одного из членов английского кабинета (см. очерк 1). Грей видимо старался всячески избежать охлаждения англо-американских отношений, — считая, что допустить такое охлаждение было бы величайшей ошибкой британской дипломатии. И он легко достиг того, что впечатление от его грубой депеши Спринг-Райсу быстро изгладилось из воспоминаний «брата Ионафана». Но дальше был подводный камень, который никак нельзя было обойти: « Грей решительно настаивал на том, что мы (Соединенные штаты) должны войти в число-поручителей за сохранение всеобщего мира» (come into some generaly for world — wide peace) (2). В другой, несколько смягченной форме это было все то же требование — чтобы Штаты воевали с Германией, если та не подчинится. Хаусу пришлось «уклоняться »—и разговор-в сущности кончился ничем... Он был началом длинной серии таких же разговоров. Проходил день за днем, неделя за неделей, а Хаус все сидел в Лондоне, и все его убеждали, что Америка должна вмешаться; почему-то он «очень удивился», что эту точку зрения разделял и Пэдж,

1 Ноuse, 359 и 353—355.
2 House, 370, Письмо к Вильсону 9 февраля 1915.

хотя от Пэджа этого можно было ждать с первого дня войны. Тем временем стало выясняться, что военного тупика больше нет. Открыто Грей ссылался на то, что германцы предприняли обширные наступательные действия против русских и что пока эта операция не дала тех или других результатов, бесполезно начинать разговоры в Берлине, так как ясно, что этими результатами определятся германские требования. Но постепенно выяснилось, что дело не в восточном фронте—или, точнее, не в русском его участке. Уже 13 февраля Грей посвятил своего американского друга в план английской интервенции на Балканах. « Он рассказал мне о плане — перевезти английские войска в Салоники и таким путем проникнуть в Сербию. Он думает, что 200 тыс. британских солдат безопасно могут быть выделены туда. Греция охотно присоединится к союзникам». А 20 февраля «сэр Эдвард сказал, что союзники намерены форсировать Дарданеллы и что это возьмет у них от трех до четырех недель» (1).
«Пэдж имел случай наблюдать, как оптимистически были настроены британские правительственные круги, — пишет биограф американского дипломата.— В марте 1915 г. он был в гостях у первого министра в Уольмер-Кастле; однажды вечером Асквит отвел его в сторону, сообщил ему о подготовке к прорыву Дарданелл и объявил, что союзники через две недели будут в Константинополе. Это не было выражением надежды со стороны первого министра; это была полная уверенность» (2).

1 House, I, 379 и 386.
2 Page, удешевл. издание, I, 430.

Раз немцы не шли ни на какие уступки в морском вопросе — налеты цеппелинов, если они имели какой-нибудь военный смысл, можно было рассматривать только как начало атаки англичан в собственном доме, через голову английского флота,— раз они в это именно время сделали первую попытку заблокировать Англию подводными лодками, идея сдерживать Россию германской армией должна была все более и более терять под собой почву. Пэдж был весьма посредственным дипломатом и политиком, но недурным психологом-наблюдателем. Когда он писал Хаусу: «Англия конечно не хочет завоевывать Германии. Если Германия покажет, что она не хочет завоевывать Англии, война может кончиться завтра», он был совершенно прав. Но Германия в эти месяцы именно показывала, что она хочет завоевать Англию, — и, что хуже всего, показывала это, не имея для осуществления такого проекта никаких реальных средств. Англичане должны были искать других способов «удерживать Россию», и им казалось, что один такой способ они нашли: подчинить себе Балканы и захватить Константинополь — и царь лишний раз должен будет кланяться в ноги английским империалистам. О том, что и царская дипломатия обнаружила в этом деле достаточную смышленность и изворотливость, и о том, как эта дипломатия добилась от Англии, хотя и бронзового, но все же векселя на Константинополь и проливы, я рассказал в другом месте (1).
При такой обстановке успех поездки Хауса зависел всецело от желания немцев заключить мир. Если верить Джерарду, как раз в середине февраля последний шанс на это еще не был потерян. Конечно, писал он Хаусу 15 февраля 1915 г., «Германия не станет платить вознаграждения Бельгии или кому бы то ни было», но «разумный мир она примет». Только, предупреждал он, «это вопрос дней и, может быть, часов». Раз начнется подводная блокада (она только что была провозглашена), не может быть речи о переговорах пока не обнаружится ее успех, или полная неудача: тогда мир будет невозможен «до следующей фазы войны» (2). «Это вопрос почти часов», повторял он еще раз, — а Грей заставлял Хауса терять в Лондоне недели... «Эти люди (англичане) медленно двигаются, — отвечал Джерарду на его настояния Хаус, — когда я попробовал говорить им о вашем мнении, что необходимо действовать быстро и что вопрос стоит скорее о часах, чем о днях, я увидал, что это безнадежно. Конечно это до известной степени и неизбежно, независимо от их желания или нежелания двигаться быстро, по той причине, что они не могут действовать одни; а столковаться с союзниками требует невероятно продолжительного времени, особенно с Россией...». Из силы, которую должна была уравновешивать Германия, русский союзник превращался в один из аргументов системы «оттяжек».
Грей сначала хотел оттянуть поездку Хауса в Берлин до прорыва англичанами и французами Дарданелл, но становилось все очевиднее, что, если откладывать еще, ехать вообще будет незачем. Письма Циммермана становились все суше и холоднее. Один раз он подчеркивал, что Германия ничего не намерена платить Бельгии, другой раз, что основным условием мира является отказ Англии от ее монопольного положения на море, т. е. что противник должен уступить в том именно пункте, из-за которого он начал воевать... «Я надеюсь, что вы приедете скоро, — писал Джерард 6 марта. Фон Ягов (германский министр иностранных дел—М. П.. говорит, что он надеется на ваш приезд, и хотя я не вижу теперь никаких перспектив на мир, вы могли бы познакомиться с общим положением и были бы лучше подготовлены к разговорам в других столицах...» «Канцлер больше не имеет влияния (is not boss now). Гораздо влиятельнее фон Тирпиц и Фалькенгайн (начальник штаба), в особенности потому, что канцлер надоел императору, и между всеми этими борющимися властями идут большие интриги.

1 См. статью «Царская Россия и война» с. 154—192. «Бронзовым» векселем в старое время называли вексель, по которому нельзя было или очень трудно было что-нибудь получить.
2 House, I, 382—383.

Как это ни странно, наиболее благоприятно расположен к принятию разумного мира главный военный штаб, — а фон Тирпиц не желал принять наши последние предложения» (Вильсон предлагал Германии отказаться от подводной блокады, если англичане исключат из списка контрабанды съестные припасы) (1).
Именно фон-Тирпиц теперь, когда ставка была поставлена на подводную блокаду, — а на сухопутном фронте германцы еще не вышли из «тупика» (они начали выходить двумя месяцами позже, когда началось наступление Гинденбурга на восточном фронте),—был главной фигурой.
7 марта Грей решил отпустить Хауса. Никакой опасности, что мирные переговоры начнутся до прорыва Дарданелл, не было,— была скорее опасность, что, в данной стадии войны, они не начнутся совсем. Ознакомиться же с общим положением в Германии англичанам было еще гораздо интереснее, чем Хаусу: его поездка, опять не имея реального значения для восстановления мира, снова была «глубокой разведкой» в лагере противника, притом в такой форме, против которой противнику — пока он не решил разорвать с Америкой вообще—трудно было возражать. Хаус поехал через Париж. По собственной инициативе он пожелал иметь беседу с Делькассе. Грей сначала был против этого, но потом согласился, предупредив Хауса, чтобы он в разговорах с французским министром иностранных дел «был поосторожнее». В Берлин «полковник» приехал только 20 марта — и дальше вечного Циммермана сначала не пошел. Ни канцлера, ни фон Ягова не было в городе, о Вильгельме (помня прошлую настойчивость Хауса в этом вопросе) говорили в предположительном смысле: «может быть пожелает видеть». Джерард прямо предупреждал, что не пожелает. Хаус сделал несколько новых и интересных знакомств — с Ратенау, фон Гвиннером, Гельферихом — но это была либо Германия прошлого, либо Германия будущего, а не решающие люди Германии эпохи войны (2). Постепенно на сцене появились фон Ягов и канцлер. «Я нашел, что гражданское правительство так же разумно и хорошо настроено, как его партнеры в Англии, — писал 26 марта «полковник» Вильсону, — но в данный момент оно беccильно» (3).

1 House, I, 377, 383, 395—396.
2 Имя Ратенау всем известно, Гельфериха очень многим. Фон-Гвиннер — инициатор Багдадской ж. дороги.
3 House, I, 404-407.

Чтобы вообще иметь какое-нибудь подобие переговоров, пришлось поставить совершенно академический вопрос о «свободе морей» (конкретнее о неприкосновенности частной собственности в открытом море и о праве всех невоюющих свободно пользоваться океанскими путями: мы видели, что Англия фактически блокировала весь континент). Никакой уверенности, что Англия согласится хотя бы разговаривать на Эту тему, не имея предварительного согласия противника ограничить его морские вооружения, у Хауса быть не могло. Но надо же было о чем-нибудь говорить с германскими министрами. Смысл поездки все больше и больше сводился к разведке. Написать о ее результатах Хаус мог только с обратного пути, из Парижа, уже в апреле; платя тою же монетой, немцы поставили Джерарда почти в то же самое положение, по части секретной корреспонденции, в какое был поставлен в Вашингтоне Бернсторф; не совсем однако в такое, поскольку в Берлине больше боялись Вильсона, чем в Вашингтоне Вильгельма.
«В первый раз я могу разговаривать с вами свободно, с тех пор как я уехал сюда»,—писал Хаус Вильсону 11 апреля 1915 г.; «сюда» значило-«на континент Европы» — с Англией американские связи были безупречны. «Моя поездка в Берлин была чрезвычайно утомительна и во многих отношениях неприятна. Я не встречал там ни одного человека какого бы то ни было общественного положения, который бы немедленно не припер меня к стене и не начал со мной спора о продаже нами военного снаряжения союзникам, и тон этих разговоров был иногда оскорбителен. На улице затрудняешься говорить по-английски, из страха подвергнуться издевательствам...». «Я нашел в правитель- -ственных кругах отсутствие слаженности, что предвещает плохое будущее. В гражданском правительстве раздоры... Военное и гражданское начальство действует несогласованно... Фалькенгайн и фон Тирпиц имеют больше влияния на императора, чем кто бы то ни было, но Фалькенгайн не популярен в армии вообще».. Популярный герой — Гинденбург, и он один осмеливается возраягать императору» (1). Заканчивалось письмо утешительной надеждой на будущую «более демократическую» Германию, — что во главе и этой «демократической» Германии будет все тот же Гинденбург, этого Хаусу вероятно не снилось— хотя имели же Штаты в прошлом восьмилетнее президентство Гранта, главнокомандующего северян в гражданской войне... Противополагать-монархию демократии как войну миру — более чем поверхностная точка зрения.

1 House, I, 417—418.

В этом Хаус мог бы убедиться сразу из своей переписки с Греем; по поводу «свободы морей». В Берлине писал он Грею, единственный сюжет, «которым я вызвал достаточный энтузиазм» (попросту говоря,, единственный, о котором там соглашались говорить), -— была эта самая, «свобода морей». «Ваши новости из Берлина не очень ободряют,— отвечал ему Грей (24 апреля — на письмо от 12 из Парижа...). Выходит, что разговоры Бернсторфа о мире были просто мошенничеством (fudge). To, что выслушали из Берлина и нашли там, подтверждают мне из другого источника, нейтрального, но не американского. Что касается «свободы морей», то если Германия думает, что ей позволят свободно вести морскую торговлю во время войны, в то время как она будет свободно вести войну с другими нациями как она хочет, это не серьезное предложение. Но если Германия захочет после этой войны войти в некоторого рода Лигу наций, дав и получив те же самые гарантии против возобновления войны, какие дадут и получат другие нации, ее издержки на вооружение могут быть сокращены и созданы порядки, обеспечивающие «свободу морей». «В мирное время море во всяком случае свободно» (1).
Последняя фраза звучала явным издевательством. Хотя прорыв Дарданелл к этому времени уже имел первую неудачу, балканская программа Англии далеко еще не была исчерпана —и мир сейчас ей не был нужен. «Полковник» был близок к истине, когда он писал президенту Вильсону еще в феврале: «Психологический момент для того, чтобы кончить войну, был в конце ноября или в начале декабря, когда все дело имело такой вид, как будто война зашла в безвыходный тупик. Вы помните, что мы пытались втолковать это сэру Сесилю и пытались действовать быстро, но без успеха...» (2).
В марте поездка Хауса могла иметь значение только разведки в неприятельском стане. « Я не нашел в Берлине благоприятных условий для разговоров о мире, — писал он Грею 12 апреля, — поэтому я не остался там долго и не много разговаривал. Поездка однако же имеет большую цену, и я чувствую, что теперь я знаю истинное положение там, что делает возможной более разумную линию поведения» (3). Это было приобретение не только для вашингтонского правительства, но и для лондонского кабинета. Особенно, если прибавить, что из своей берлинской поездки Хаус вынес впечатление, что германцы «видимо пытались культивировать хорошие отношения как с Францией, так и с Россией, с целью заключить с ними сепаратный мир» (4). Грей был прав, что с Делькассе нужно было разговаривать осторожно. С русскими совсем не разговаривали — на них в это самое время пытались надеть намордник — в Дарданеллах.

1 House, I, 428—429. Разрядка моя— М. П.
2 Ibid., 385. Разрядка моя — М. П.
3 Ibid., 497.
4 Ibid., 405. — Письмо к Вильсону из Берлина от 20 марта 1915 г.




«Историк-марксист» том XV, 1930 г.



Текст приводится по книге - М.Покровский. Империалистская война. Сборник статей 1915-1930, 1931 г.
Tags: М.Покровский, Первая мировая война
Subscribe
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment